Часть 5

Тем временем пифагорейские математики путем причудливых аналогий между свойствами чисел и видимых вещей пришли к мнению, что физические вещи состоят из чисел и что составные элементы числа (четные и нечетные, или неограниченные и предельные) являются конечными элементами вселенной. Чтобы провести это соответствие между числами и вещами, они позволили себе широкую свободу в изобретении воображаемых объектов. Некоторые из них, следуя намекам, бессистемно брошенным Алкмеоном из Кротоны, составили список из десяти контрастных пар «противоположных» принципов. Их доктрина неясна и запутанна, но ясно, что они хотели сказать, что элементы числа являются материальными причинами или составляющими факторами вещей. Элеаты, рассматривавшие Вселенную как простое Единство, были последовательно отстранены от исследования причинности, поскольку, по их мнению, все изменения и все процессы возникновения должны быть субъективными иллюзиями. Парменид, однако, позволяет несколько примирить монистическую доктрину с реальным опытом, поскольку, по его мнению, хотя бытие едино с точки зрения рационального мышления, оно многообразно с точки зрения ощущений. Поэтому в космологической части своей поэмы он рассматривает Не-Бытие как причинный принцип, противостоящий и координирующий с Бытием, и таким образом возвращается к своего рода дуализму. Более грубые взгляды Мелисса и Ксенофана не требуют рассмотрения.

Таким образом, мы видим, что все эти философы признают существование материальной причины или причин, хотя и расходятся во мнениях относительно их количества. Они также признают существование действенной причинности, хотя одни из них постулируют единый начальный импульс, а другие – пару противоположных импульсов. Пифагорейцы также приняли дуалистическое объяснение вещей, но они отличались от других мыслителей тем, что считали число и его элементы не предикатами некой разумной реальности, а реальной субстанцией или материалом, из которого сделаны вещи. Они также начали давать определения некоторым вещам и, таким образом, признавать принцип формальной причины, хотя и в грубой и поверхностной форме.

Одновременно с этими философами и до них так называемые пифагорейцы, которые первыми занялись математикой, не только развили это учение, но и, будучи воспитаны в нем, считали его принципы принципами всех вещей. Поскольку из этих принципов числа по своей природе являются первыми, а в числах они, казалось, видели много сходства с вещами, которые существуют и возникают, – больше, чем в огне, земле и воде (такая-то и такая-то модификация чисел – справедливость, другая – душа и разум, еще одна – возможность, и точно так же почти все другие вещи поддаются числовому выражению); Поскольку, опять же, они видели, что модификации и соотношения музыкальных шкал выражаются в числах; поскольку, таким образом, все другие вещи казались во всей своей природе созданными по образцу чисел, а числа казались первыми вещами во всей природе, они полагали элементы чисел элементами всех вещей, а все небо – музыкальной шкалой и числом. И все свойства чисел и шкал, которые они могли показать в согласии с атрибутами, частями и всем устройством небес, они собирали и вписывали в свою схему; а если где-нибудь оставался пробел, они с готовностью вносили дополнения, чтобы сделать всю свою теорию стройной. Например, поскольку число 10 считается совершенным и включает в себя всю природу чисел, они говорят, что тел, которые движутся по небу, десять, но поскольку видимых тел всего девять, для удовлетворения этого они изобретают десятое – «контрземлю». Более подробно мы обсуждали эти вопросы в другом месте.

Но цель нашего обзора состоит в том, чтобы узнать от этих философов, что они считают принципами и как они подпадают под названные нами причины. Итак, очевидно, эти мыслители также считают, что число является принципом как материи для вещей, так и формирования их модификаций и постоянных состояний, и утверждают, что элементами числа являются чет и нечет, и что из них последнее ограничено, а первое неограниченно; и что Единое исходит из обоих (ибо оно и четное, и нечетное), а число из Единого; и что все небо, как уже было сказано, – это числа.

Другие представители той же школы утверждают, что существует десять принципов, которые они располагают в двух колонках с однокоренными словами: предел и безграничность, чет и нечет, единица и множественность, право и лево, мужчина и женщина, покой и движение, прямое и кривое, свет и тьма, добро и зло, квадратное и продолговатое. Так, по-видимому, рассуждал и Алкмеон Кротонский, и либо он получил это мнение от них, либо они от него, ибо он выражался с ними одинаково. Он говорит, что большинство человеческих дел происходит парами, имея в виду не определенные противоположности, о которых говорят пифагорейцы, а любые случайные противоположности, например, белое и черное, сладкое и горькое, хорошее и плохое, большое и малое. Он отбросил неопределенные предположения о других противоположностях, но пифагорейцы объявили, сколько и каких противоположностей у них есть.

Итак, из обеих этих школ мы можем узнать следующее: противоположности являются принципами вещей; а сколько этих принципов и какие они, мы можем узнать из одной из этих двух школ. Но как эти принципы могут быть объединены под названными нами причинами, они четко и ясно не изложили; они, однако, по-видимому, объединяют элементы под главой материи, поскольку из них, как имманентных частей, по их словам, состоит и формируется вещество.

Из этих фактов мы можем в достаточной степени понять смысл слов древних, которые говорили, что элементов в природе несколько; но есть и такие, которые говорили о вселенной, как о едином целом, хотя все они не были одинаковы ни в совершенстве своих высказываний, ни в их соответствии фактам природы. Их обсуждение никоим образом не подходит для нашего нынешнего исследования причин, поскольку они, подобно некоторым натурфилософам, не предполагают, что бытие едино, и при этом порождают его из единого, как из материи, но говорят иначе; те другие добавляют изменения, поскольку они порождают вселенную, но эти мыслители говорят, что вселенная неизменна. Тем не менее это имеет отношение к данному вопросу: Парменид, по-видимому, настаивает на том, что едино в определении, Мелисс – на том, что едино в материи, по этой причине первый говорит, что оно ограничено, второй – что оно неограниченно; Ксенофан же, первый из этих приверженцев Единого (ведь Парменид, как говорят, был его учеником), не дал четкого определения и, похоже, не понял природы ни одной из этих причин, но применительно ко всей материальной вселенной он говорит, что Единое – это Бог. Этими мыслителями, как мы уже говорили, в целях настоящего исследования следует пренебречь – двумя из них полностью, как слишком наивными, а именно Ксенофаном и Мелиссом; но Парменид, кажется, местами говорит более проницательно. Ибо, утверждая, что, кроме существующего, не существует ничего несуществующего, он думает, что по необходимости существует одна вещь, то есть существующее и ничего другого (об этом мы более ясно говорили в нашем труде о природе), но, будучи вынужден следовать наблюдаемым фактам и предполагая существование того, что едино по определению, но более чем едино по нашим ощущениям, он теперь устанавливает две причины и два принципа, называя их горячим и холодным, то есть огнем и землей; и из них он соотносит горячее с существующим, а другое – с несуществующим.

Итак, из сказанного и от мудрецов, которые ныне заседали с нами в совете, мы получили следующее: с одной стороны, от самых ранних философов, которые считают первый принцип телесным (ибо вода, огонь и тому подобные вещи – это тела), и из них одни полагают, что существует один телесный принцип, другие – что их несколько, но и те и другие относят их к материи; и, с другой стороны, от некоторых, которые считают, что есть и эта причина, и, кроме того, источник движения, который мы получили от одних как единый, а от других как двойной.

Итак, вплоть до италийской школы, да и помимо нее, философы относились к этим предметам довольно неясно, за исключением того, что, как мы уже говорили, они фактически использовали два вида причин, и одну из них – источник движения – одни рассматривали как одну, а другие как две. Но пифагорейцы точно так же говорили, что есть два принципа, но добавляли к этому свойственное им обстоятельство: они считали, что конечность и бесконечность – это не атрибуты каких-то других вещей, например огня, земли или чего-то еще в этом роде, но что сама бесконечность и само единство – это субстанция тех вещей, о которых они сказываются. Поэтому число было субстанцией всех вещей. Итак, по этому вопросу они высказались так; что же касается вопроса о сущности, то они начали делать заявления и определения, но отнеслись к этому вопросу слишком просто. Ибо они определяли поверхностно и думали, что первый предмет, о котором можно сказать, что данное определение предикативно, является субстанцией определяемой вещи, как если бы кто-то предположил, что «двойка» и «2» – это одно и то же, потому что 2 – это первая вещь, о которой можно сказать «двойка». Но, конечно, быть двойным и быть 2 – это не одно и то же; если это так, то одна вещь будет многими – следствие, к которому они фактически привели. Итак, от ранних философов и от их преемников мы можем научиться многому.

Часть 6

Система Платона, хотя в целом и аналогична системе пифагорейцев, имеет некоторые особенности. Из раннего общения с гераклитовцем Кратилом он вынес твердое убеждение, что разумные вещи, будучи по сути своей изменчивыми и непостоянными, не могут быть определены. Поэтому, руководствуясь примером Сократа и рассматривая всеобщее определение как фундаментальную проблему науки, он пришел к выводу, что объекты научного познания – это отдельный класс сверхчувственных сущностей, которые он назвал «идеями», и что соответствующие классы чувственных вещей связаны с ними особым отношением, которое он назвал «участием», а пифагорейцы – «подражанием». Природа этого отношения осталась необъясненной. Далее он утверждал, что предметы математики образуют третий класс сущностей, промежуточный между «идеями» и разумными вещами. Как и «Идеи», они неизменны; как и чувственные вещи, их существует множество. Идеи» являются причинами всего остального, их составные элементы в конечном счете являются составными элементами всего. Этих элементов два: материальный принцип, «Великое и Малое», и формальный принцип, Единое. Из союза этих двух вытекают «идеальные числа». Таким образом, он соглашался с пифагорейцами в том, что (1) числа являются причинами всего сущего и (2) что они являются независимыми сущностями, а не просто предикатами чего-то более конечного. Он отличался от них тем, что (1) принимал в качестве своего материального принципа или неограниченности дуализм «Большого и Малого» и (2) рассматривал числа как сущности, отличные как от чувственных вещей, так и от математических объектов. Таким образом, мы видим, что эта теория признает две формы причины, формальную и материальную. Кстати, он также следует примеру Эмпедокла, считая один из этих факторов, Единое, причиной Добра, а другой – причиной Зла.

После названных нами систем появилась философия Платона, в большинстве своем следовавшая за этими мыслителями, но имевшая особенности, отличавшие ее от философии италиков. Ведь, познакомившись в юности с Кратилом и гераклитовскими доктринами (о том, что все разумные вещи всегда находятся в состоянии потока и о них нет никакого знания), он придерживался этих взглядов и в более поздние годы. Сократ же, занятый этическими вопросами и пренебрегавший миром природы в целом, но искавший всеобщее в этих этических вопросах, впервые задумался об определениях; Платон принял его учение, но считал, что проблема относится не к разумным вещам, а к сущностям другого рода – по той причине, что общее определение не может быть определением ни одной разумной вещи, поскольку они постоянно меняются. Вещи этого другого рода он называл Идеями, а разумные вещи, по его словам, все названы по ним и в силу отношения к ним; ведь многие существуют благодаря участию в Идеях, имеющих то же имя, что и они. Только название «участие» было новым; ведь пифагорейцы говорят, что вещи существуют благодаря «подражанию» числам, а Платон говорит, что они существуют благодаря участию, меняя название. Но чем может быть участие или подражание Формам, он оставляет открытым.

Далее, кроме разумных вещей и Форм, по его словам, существуют объекты математики, которые занимают промежуточное положение, отличаясь от разумных вещей тем, что они вечны и неизменны, от Форм – тем, что существует множество одинаковых, в то время как сама Форма в каждом случае уникальна.

Поскольку формы являются причинами всех других вещей, он считал, что их элементы являются элементами всех вещей. Как материя, великое и малое были принципами; как сущностная реальность – Единым; ибо из великого и малого, через участие в Едином, происходят Числа.