− На вас! – майор фыркнул, ударив кулаком по столу. – Вы теперь герой собственной версии! Я напрягся, пытаясь держать лицо каменным, хотя внутри всё сжималось от страха и боли. Сзади скрипнула дверь – Ваня вернулся, подталкивая к столу маленький табурет. Чернявый парень с сомнением смотрел на меня, будто не понимая, чего тут вообще хотят. − Садись, – сказал майор, – и рассказывай, кто, как и зачем. А я буду записывать. Я откинулся на спинку стула, вдохнул медленно, пробуя собраться. В голове всё ещё плутал туман. Боль от ударов стучала по вискам, а руки слегка дрожали. − Хорошо… – начал я, – шёл я с другом в кино. Видим – пацаны бегут, мент. Я пытаюсь уклониться, а тут удар в спину, падаю под забор, потом темнота. Я не знаю, кто меня бил, но ясно одно: я не участвовал в драке! − И что? – майор нахмурился, его толстые пальцы постукивали по столу, – ты думаешь, мне это интересно? Мне нужна фамилия, имя, где случилось, кто свидетели. − Я… – слова цеплялись друг за друга. – Не знаю, кто эти пацаны. Они разбежались. Я не брал в руки палки и ничего не ломал. Майор прищурился, но не отступал. Он махнул рукой на Ваню: − Слушай внимательно, записывай. И чтобы слова не пропали! Ваня схватил карандаш, а я продолжил: − Я видел, как кто-то бежал слева, кто-то справа. Потом крик: «Менты!» И всё смешалось. Я падал, вставал, пытался убежать. Я… я просто хотел не попасть под раздачу. − Ага… – майор скривился. – Значит, ты героем себя видишь? − Я не герой! – резко выдавил я. – Я обычный человек, попал не вовремя! В кабинете запах пота, старой бумаги и едкой краски с папки плотно висел в воздухе. Пульс бился в висках, сердце давило, будто внутри забили колотушки. Руки все ещё дрожали, но я старался дышать ровно. − Ладно, – майор кивнул, будто смягчаясь, – пиши. Только подробно, кто, когда, где. А я проверю, подпишешь, и свободен. Я схватил ручку и бумагу. Сердце колотилось, но голос в голове повторял: «Не поддавайся. Спокойно. Соберись». Каждый удар карандаша по бумаге отзывался глухим эхом, как будто я писаниной пытался выстроить мост обратно в нормальную реальность. − С каким другом? Фамилия! – майор покраснел, как помидор от злости. − Не помню! – показал на голову. – Тут помню, а тут не помню! − Всё ясно с тобой! – он постучал пальцами по столу в раздумье. – Данные твои мы знаем, так что свободен на сегодня. А потом мы с тобой ещё побеседуем! Я растерялся. А куда мне теперь идти? − А пропуск, чтобы выйти? − Какой пропуск? – спросил он с удивлением. − Ну, тогда до свидания! − Иди… Ещё увидимся! Он махнул рукой, показывая: свободен. − Серёжа! Давай следующего! – крикнул майор в коридор. Встав из-за стола, вышел в коридор. Тут сидят под кабинетом четыре человека. У некоторых фингалеты нормальные такие. Сержант возле них, сторожит. Видно, тоже задержанные в той драке. Смотрят на меня такими глазами, будто увидели динозавра. Да оно и понятно. В моём-то шикарном прикиде. Полуголый. Весь в крови. С жабо из остатка футболки на шее… В конце коридора под другим кабинетом ещё шестеро сидят под охраной. Ни в кабинете, ни коридоре никакого пластика. В отличии от деревянного пола кабинета, в коридоре он бетонный. Стены выкрашены зелёной краской до уровня плеча, выше и на потолке известковая побелка. Сверху свисают на трубках одиночные плафоны. Это реально восьмидесятые. Заглянул обратно в кабинет. − Товарищ майор! Скажите адрес, а то не помню! Там уже сидел новый допрашиваемый. Майор отмахнулся рукой. − Выйдешь из горотдела, там Пазик стоит. Ваня, водитель. Он твой сосед. − Ясно, спасибо! − Спасибо тебе! Я с тебя ещё за стенд спрошу! Пожав плечами в непонимании, о каком стенде идёт речь, двинул на выход. Хорошо, что сейчас ещё нет интернета и камер, а то бы стал звездой ютуба. Только вышел в вестибюль, как меня увидел из окна дежурной части капитан. Выскочил оттуда и ко мне наперерез: − Я с тебя не слезу! Будешь мне стенд делать! − Какой стенд? − Чего придуриваешься, мудила? Вот этот! Он ткнул пальцем в какие-то выпуклые плакаты, расположенные вертикальными прямоугольниками. Что-то про эвакуацию при пожаре и прочая инфа. Один был вмят основательно, будто в него пробили стопой, но уж никак не кулаком. Я удивлённо посмотрел на капитана. Он замахнулся на меня ладонью. − Пожалеешь! – я стоял, и даже не дрогнул ни один мускул. Капитан посмотрел на меня с ненавистью, он пошёл обратно в дежурку. Выйдя на улицу, я вдохнул свежий вечерний воздух. И сразу поёжился от холода. Конец апреля, а я по пояс голый. Но если считать жабо, то не совсем. Оранжевый пазик стоял чуть в стороне. Ванёк увидел меня и вышел навстречу. − Повтори адрес, а то я дорогу домой не знаю, − сказал я. − Стой возле автобуса, − бросил он, проходя мимо в горотдел. − Я сейчас на ужин отпрошусь и отвезу тебя. Я похлопал себя по карманам штанов. Да какие штаны… коричневые советские брюки, видно, что когда-то глаженые были. − У тебя курить есть? – я выдал это и запнулся. Ведь в той жизни не курил! А значит, это как бы и не я сказал! А курить что-то хотелось! − Держи… − он достал сигареты Столичные. Дав мне одну, чиркнул и спичкой. Глубоко затянувшись дымом, шумно выдохнул. Ваня уже скрылся в горотделе. Не было его минут пять, я уже начал замерзать. Пока огляделся вокруг. Фонарные столбы почти как в наше время. Свет мертвенно белый дают. Да… насколько всё серо и бедно по сравнению с нашим временем. Через дорогу на стоянке два милицейских уазика, жигули тройка и четыре москвича. Для полноты картины не хватает только запорожца. Выйдя, Ваня махнул мне рукой. Запрыгнув на водительское сиденье, открыл пассажирские двери. В салоне было чуть теплей. Автобус тронулся. Почему-то подумалось, что это он везёт меня во вторую жизнь. − Ну ты, Новик и мочишь! – заговорил он, когда автобус набрал скорость. – Это же надо! Я афганец, а герой Кандагара ты! Я пожал плечами, хотя этого Ванёк не видел. − Да я вроде ничего такого и не сделал! − Ха, ха! Ты не сделал? Не мочи! − А как я стенд поломал, ты знаешь? − Не только знаю! Я это видел! Там мужик с мадамой сидел, так они со смеху под кресла чуть не попадали! Кресла да, были в вестибюле. Стоят вдоль другой стены. Для ожидающих посетителей. − Короче я увидел, в каком тебя виде ведут согнутого и в наручниках, сразу следом пошёл. Провели тебя по вестибюлю, дальше в коридор заходить. Ну а ты смещаешь корпус в сторону и согнутый делаешь ускорение… и со звуком уййиии! таранишь макушкой стенд! Дежурный подбежал, хотел тебя попинать немного. Но ему не дали. Ты и так был в таком состоянии… − Нормально… − я начал осознавать, что прежний владелец тела дерзкий был тип. Интересно, где он сейчас? Если попал в моё тело, то ему не позавидуешь. Что-то есть у меня подозрение, что это перескок сознания связан со взрывом на ЧАЭС. Точно не помню, но кажется он произошёл ночью. А меня вырубило после обеда. Тут оказался вечером. Но всё равно. День такой, что всё может быть. Мы ехали по какой-то тёмной улице вдоль частного сектора. − А дальше помнишь продолжение? − уже с задором спросил Ванёк. − Нет… Вырубился при погоне в каком-то дворе. Может быть и позже. Но помню так. А очнулся в кабинете. В общем, чтобы ничего не портил, тебя в наручниках закрыли в обезьянник. Где ты начал орать песни! Хоть и трезвый. В общем, шуму на весь горотдел. Дежурный матерится. А тут же эта драка. Приехали начальник с замом. Ну и к тебе пошли успокоить. А ты спрашиваешь начальника: − А кто ты такой? Иди гуляй отсюда. Я выйду, уволю вас всех! − Я начальник милиции! А ты ему… − Удостоверение покажи! Наверное, он в непонятках был оттого, что ты сказал, что всех уволишь. Достаёт удостоверение и тебе показывает. А ты ему говоришь: − А что ты мне тут машешь фигнёй. Я такую корочку могу в подворотне купить! А он спрашивает: − А кто ты такой, что так разговариваешь? А ты отвечаешь: − Троюродный племянник Горбачёва! Ну… а потом тебе плохо стало. Потерял сознание. Тебя в коридор вытащили. Наручники сняли. Минут через пять ты в себя пришёл, но уже был какой-то кволый. Тебя в кабинет и поволокли. Вообще тебе скорую нужно было вызвать, но начальник сказал: не вздумайте. И вообще всё странно. Тебя по идее за такое должны были на пятнадцать суток упаковать. Но может, побоялись, что ты в камере крякнешь. Приедут забирать, а ты в мясо весь. − Может, испугались, что я родыч Горбачу! − я усмехнулся. − Не думаю, но тоже вариант! Была тут история… Одна шишка пожаловала, потому что родственника дальнего пресанули. Головы тогда полетели… Мы проехали вдоль тёмных гаражей и въехали в тёмный двор пятиэтажки, который освещался лишь обычными лампочками над подъездами. − Тут хоть помнишь? – Ванёк кивнул на первый подъезд. − Какая квартира? − Эххх! – Ванёк открыл пассажирские двери и сам вышел из автобуса. – Пошли отведу. Двери в подъезд двустворчатые. Старые, деревянные, с четырьмя маленькими окошками каждое. Перила на пролётах поцарапаны жёстко, будто из лев когтями ёрзал. Но покрыты тёмно-бардовой краской. Цвет унылый, но смотрю тут все полы и плинтуса таким покрашены. Стены тоже до плеча покрашены синей краской, выше побелка. Кое-где нацарапаны надписи. Тут был Вася, или что-то в этом роде. Поднялись на пролёт между вторым и третьим этажом. Дальше до площадки третьего на побелке нацарапано большими жирными буквами: Владимир, я вас люблю! − Это ещё что? – глядя на надпись, спрашиваю. − Ну… ты тут один Владимир! А вот кто писал, не знаю. Думаю, ты тоже! Вот и третий этаж. И квартира прямо одиннадцатая. Деревянные двери, оббитые светлым дерматином, с полосками из него же для красоты. Ванёк шёл первым и сразу нажал на звонок. Задребезжало как школьный, только потише. Сейчас я познакомлюсь со своей новой роднёй… Щёлкнул замок, открывается дверь… На пороге застыла женщина, и на ее лице в одну секунду сменилось столько чувств, что их хватило бы на целую драму. Глаза, широко распахнутые от ужаса, мгновенно наполнились горьким пониманием и щемящей жалостью. Она инстинктивно прикрыла рот ладонью, словно пытаясь загнать обратно вырвавшийся стон. Средней полноты женщина, волосы сзади завязаны в узел, покрашены в каштановый цвет. Глаза добрые. Сразу можно понять – эта женщина западла в этой никому в жизни не делает. − Боже мой! Ваня, что случилось? – она спросила соседа почему-то. − В драке поучаствовал… в групповой. − Заходи… Распахнула дверь, отступив в сторону. И я шагнул в своё новое жилище. Прости, бывший хозяин тела, я не виноват, что так вышло. Но твоей матери нужен сын, а я тоже тут не по своему желанию. Так что надо обустраиваться в этом прошлом. Ваня уже стучал каблуками внизу. Я окинул взглядом прихожую. Слева на уровне головы висела грубоватая, кустарной работы деревянная вешалка, покрашенная синей краской. Верхняя её часть как полка, служила хранилищем для зимних шапок и шарфов. Рядом, как свидетель ушедшей эпохи, висел радио-брехунчик − белая прямоугольная коробка с затемненным динамиком, от которой в стену уходил плоский провод. Дальше коридор расходился: налево угадывался туалет, направо дверь вела в зал, а прямо пахло чем-то аппетитным с кухни. − Сынок, как же так? – голос матери потухший. − Нормально всё! – снял туфли на разложенном половичке и пошёл в зал. Правая сторона зала занимает мебель, между ней и балконной дверью стоит трельяж. К нему мне и надо. Разглядеть, какой я красавец в полную картину. Вот… теперь увидел себя во весь рост. Красавчик… Мощный, но видок ужасный. В принципе, ничего нового не увидел. Рост за метр восемьдесят. Не великан, конечно. Глаза странно зелёного цвета, по крайней мере один точно. Просто у нас жил один Павлик, так у него один глаз был зелёный, а другой карий. Называли его Полтораглазый. А моего второго толком и не видать. Но то, что белок будет красный, как фингал сойдёт, уже видно. Но что-то ним вижу, как в танке через смотровое окно или как там она называется. Но взгляд упёртый. Видно, предыдущий владелец тела не прожил в неженках. А этот мир только и ждёт, чтобы тебя укусить, когда даёшь послабление. Прожив в прошлом теле, которое не отличалось особой физической силой, смело могу сказать: жизнь полна унижений, когда ты слаб. Особенно если ты заглох на перекрёстке. Нужно стремиться в этой жизни в первую очередь к независимости. Потому что чем больше ты зависим, тем хуже с тобой будут общаться. Не всегда, конечно. Есть исключения. Но в большинстве случаев это так. Посмотрел на кулаки. Костяшки свезены и окровавлены, потому что не набиты, поэтому напухли. Ладно, − мысленно усмехнулся я, сжимая крепко пальцы и чувствуя неприятную боль. − Это дело поправимое. Кулаки мы набьём! Слева от балконной двери стоит ламповый цветной телевизор Берёзка. Переключатель каналов отсутствует, из отверстия торчит лишь гранёный металлический штырь. Зато есть дистанционный пульт в виде плоскогубцев. Дальше вдоль стены два кресла, между ними тумба, которая раскладывается по праздникам столом посреди зала. В одном серванте книги, больше потрёпанные. Во втором гордость советской эпохи: пара хрустальный гранённых ваз. Две вертикальных фарфоровых рыбки и такой же чайный сервис на шесть персон. Мать ушла на кухню, что-то там готовила. Заглянул в спальню. Маленькая. Шкаф напротив двери, у окна вдоль стен две кровати, на которой спит девочка с волосами цвета соломы. Пришла память о том, что на второй спит мать с сожителем, который сейчас, видимо, на работе. По наитию помнил, что сигареты лежат на подоконнике окна балкона. Точно лежат. Прима в красной пачке без фильтра. Бензиновая зажигалка с открывающейся крышечкой. Только для неё продают специальный бензин без запаха. На балкон идти нагишом холодно, поэтому пошёл в ванную и под краном смыл кровь. Вытираясь полотенцем, услышал, как мать всхлипывает на кухне. − Ма! Да всё нормально! Травм нет особых! − Ага! Нету! Она вышла в коридор со столовым ножом в руках. − Я медик, между прочим! И работаю в травматологическом кабинете! И я вижу, что с тобой! − Да ладно! Живой, и нормально! − Нормально ему! – её глаза были полны слёз. – Про Намика забыл, что ли? Как ему копилку в голове сделали? Его на кладбище, двоих в тюрьму! А дралось там человек сорок! А ты меня в могилу хочешь загнать! Сказать мне было нечего. На вешалке висит тёмно-коричневая вельветовая курточка. Накинул её и пошёл курить на балкон, прихватив по дороге сигареты. Меня встретил ночной весенний и холодный воздух. Балкон не застеклён, лишь обшит снизу досками до перил. От света из окна различил пепельницу на полочке. Присев на наклонный подоконник, глубоко вдохнул свежий, пахнущий весной воздух. Прикурил от зажигалки и, выпустив дым, оглядел вид с балкона. Под ним пятиметровый огородик, огороженный сеткой рабицей. Дальше тёмный двор соседней пятиэтажки. Одна жига стоит недалеко от подъезда. Детская площадка, карусель. Всё как в старых добрых фильмах. В теле разбитость, голова ещё туманная немного. Видно, хорошее сотрясение получил. Нужно неделю теперь резко не прыгать и не дёргаться, чтобы восстановиться. Так, нужно подвести итоги моего пребывания здесь. То ли так случайно получилось, то ли Вселенная дала мне второй шанс, но его теперь нужно использовать. Нельзя его профукать, как я растратил предыдущую жизнь. У меня есть знания теперь о будущем. Нужно будет поразмыслить, как этим шансом лучше распорядиться. Всплыло в памяти, что учусь уже как бы я в ПТУ. Третий курс. На автокрановщика. То есть, если у меня здесь и будет высшее образование, то только если я его получу после армии. Предыдущий хозяин тела вёл его к разрушению, судя по его поведению, которое мне пока непонятно. Сейчас восемьдесят шестой… скоро девяностые. Там разборки, организованная преступность. А судя по его замашкам, он где-то бы встрял в болото жизни. Но к алкоголю вроде организм не приучен. Как ни странно, интеллект у мозга высокий. А учится в ПТУ. Но причины я пока не знаю. Возможно, что рос безотцовщиной. А мать с таким упёртым справится лишь пока он лежит поперёк кровати. А потом всё. Если сейчас конец апреля, то мне ещё месяц учиться, а потом всё. Лето погуляю, и в армию. Так что пока моя задача бросить курить и нормально доучиться. А строить новую жизнь буду после армии. Вариантов немало. Можно копить деньги, потом открыть какие-то ларьки, а потом биткоинами закупиться. Или как карта ляжет. Главное не быть в этой жизни неуправляемым плотом, который плывёт по реке жизни только когда его толкает течение. А если заплывёт в заводь, то может там остаться и через время утонуть. Конечно, буду думать, как тут применить мои знания будущего и опыт прошлой жизни.

Глава 3

После пары сигарет балконная дверь открылась. − Иди спать, я тебе постелила… − сказала мать и пошла опять на кухню. Конечно, ей сегодня не спится. А меня уже клонит в сон. Дойдя до дивана, улёгся, накрывшись тонким одеялом. Сейчас не зима. Потом будет ватное. Только закрыл глаза, как сразу провалился в пустоту, будто выключили свет. Школьный звонок тарахтит, будто на перемену или урок. Но звонит отрывисто. Дзынь, дзынь, дзынь! Проснувшись, оглядел зал. Всё та же обстановка советской квартиры. Да, это моя новая жизнь. Но вчера вечером я её в первый раз видел, а сегодня такое впечатление, что прожил тут всю жизнь. Дзынь! Дзынь! Поднялся, заглянул в кухню. Никого. В спальне дрыхнет отчим. Хотя… какой он отчим? По виду лет на десять старше. Дзынь! − Иду! С таким фэйсом только двери открывать. Не думаю, что у меня вид лучше, чем вчера, только что кровь смыл. Да ещё небось мой шикарный фингал приобрёл синюшный цвет. Но амбразура смотровой щели глаза стала шире. Хотя моргать не совсем удобно. Спортивные штаны быстро надеты, и я уже у двери. Глазок, как старый телевизор с одной пиксельной картинкой, показал троих парней. Мозг ещё не успел опознать угрозу, а внутренний радар уже выдавал полный штиль – душа была подозрительно спокойна. Разглядываю эту нежданную делегацию. Слева русый пацанчик среднего телосложения и самый высокий. Справа замер его антипод: невысокий, но плотно сбитый брюнет, настоящий бульдог. А по центру… По центру этакий журавль в человеческом обличье: худой, нескладный и с такими ушами, что их было видно даже в этот дурацкий глазок. И вот эти самые уши окончательно развеяли мои сомнения. С такой внешностью на разборки не ходят. − Только открыл дверь и показал свою лицевую красоту… − Ооо! − наш герой Кандагара! – у белобрысого опухшая щека и фингал чуть поменьше моего. Он радостно раскинул руки. – Иди, я тебя обниму! Я вспомнил его. Это тот бедняга, который валялся под забором перед тем, как менты нагрянули на драку. Я сунул ноги в какие-то шерстяные тапки и вышел на порог. Он радостно обнял меня по-дружески. − Нормально ты вчера из ментовки свинтил, − сказал он. − А на меня бумагу написали там такую… Но тоже отпустили. В час ночи! − А ты чего фингалом таким по району светишь? – спросил я. Мне было интересно что-нибудь узнать, ведь надо в этом мире осваиваться. – Эээ… Гоша! – с усилием вытащил я из памяти его погоняло, будто ржавый гвоздь из доски. – А как так получилось, что мы проиграли? – Тебе что, серьёзно так мозги отбили? – он посмотрел на меня с искренним удивлением, почти с жалостью. – Всё из-за старшего Бугра. Он нас разделил, одну толпу повёл к ДК – проверить, не пришли ли сороковские туда. Ну и вышло, что к кладбищу нас пошло с гулькин хрен. А там из нормальных были ты, я да младший Бугор. Остальные – шелупонь. Все спортсмены вообще в парк ушли, смотреть, не припёрлись ли сороковские туда. А у нас… половина ещё до драки рассосалась. Сороковские дружные, они с частного сектора, друг друга знают с детства. А наши – кто откуда, никто никому не брат. Вот и дряканули. А ты представь, если у сороковских кто сбежит, что с ним потом сделают.

– Да… неправильно поступили, – сказал я, чувствуя, как внутри поднимается тягучее раздражение, смешанное с похмельной тупостью.

– Зато братуха его – красавчик, – оживился Гоша. – Встал спиной к забору и держался, пока менты не приехали. Они ему ни хрена сделать не смогли. А как ментов увидел – драпанул быстрее всех!– Что, здоровый такой? И бегает быстро?

– Ну ты даёшь! – Гоша даже остановился. – В натуре память отшибло. Он же в Донецке учится! Два года каратэ!– Да уж… поймай такого оленя, – усмехнулся я криво, чувствуя, как во рту снова появляется привкус вчерашнего алкоголя.

– Ха! – Гоша хохотнул, но тут же стал серьёзным. – Короче, тема есть. Крутая. У нас в доме типок из Казани у тётки живёт. Он хочет у нас в городе моталку замутить.

– Чтооо создать?– Моталку. Говорит, сейчас это уже во всех крупных городах есть.

– Ты по-человечески объясни, что это такое.

– Группировку будем собирать. Реальную. Весь город в страхе держать. Курбет говорит, в Казани этих моталок – как грязи. Я замолчал. Внутри что-то неприятно ёкнуло. Я слишком хорошо знал, чем заканчиваются такие разговоры. За спиной уже были прожитые девяностые, пусть и в другой жизни, но опыт никуда не делся. Плотный и лопоухий стояли рядом, молчаливые, как деревянные истуканы. На лопоухого память выдала сразу: Витёк. Дальний друг, если вообще можно так сказать. Вечно лез дружить, но уважения к нему не было. Ветреный, пустой, приключения находил с каким-то маниакальным упорством, будто его задница была для них магнитом. Кличка у него соответствующая – Чудила.– И что мы будем делать в этой моталке? – спросил я без особого энтузиазма, уже догадываясь об ответе.– Для начала организуемся, – Гоша говорил быстро, с азартом. – Потом начнём бить всех, кто с драки сбежал. И ещё – взаимная помощь. Вот прямо сейчас Витьку помочь надо. И это… Курбет сказал, что можно ещё и бабок срубить. Варана с его кентом сделать виноватыми. Они на шахте работают, бабки у них есть.– А Витёк в какое дерьмо опять влез? – я перевёл взгляд на Чудилу, уже готовясь услышать что-то неприятное и, скорее всего, очень глупое. – Да я это… семьсот рублей в карты проиграл, – Витёк говорил сбивчиво, потупив взгляд. От него тянуло дешёвыми сигаретами и потом. – Там пришли к моему бате. Сказали: или отдавай за сына, или удавим его. А они мухлянули! Я заловил! Но они старше, что я могу доказать?– Сколько? И кому ты проиграл? – спросил я, уже чувствуя, как внутри поднимается знакомое холодное раздражение.– Семьсот… – он запнулся, сглотнул. – Варану и Кобсу. Эти двое жили в общаге. Приезжие, с западной. Один – бывший сиделец, второй – с вечно мутным взглядом. Дерзкие, наглые, уверенные в своей безнаказанности. А Витёк – лох, что вообще сел с ними за карты. – Гоша… – я пристально посмотрел на него. – Ты давно в ментовке был? – Ты не понимаешь! – Гошу понесло. – Там всё будет красиво! Сороковских порвём на раз! Будем тренироваться! Курбет уже качалку в гараже сделал! Груша там такая – огонь! Он по ней такие удары ногами показывает! Имя всплыло в памяти, как заноза. Курбет. Опасный тип. Погоняло, скорее всего, от старого слова «курбет» – прыжок, акробатический финт. Если память не врёт. Появился он у нас недавно, но уже успел отметиться в нескольких драках один на один, причём с крепкими пацанами. Как-то на стадионе прошёлся на руках метров десять – ноги свечкой вверх, корпус железный. На турнике делал «ласточку» так легко, будто родился на перекладине. Из наших никто так не мог.

Но лезть в разборки мне не хотелось. И в авантюры тоже. Не за этим я сюда попал. Я слишком хорошо знал, чем заканчиваются такие истории. Конечно, прежний хозяин этого тела, скорее всего, вписался бы, загорелся, полез бы с кулаками и идеями. Но я – не он. Я видел достаточно финалов, где всё кончалось кровью, тюрьмой или могилой.

– Нет, Гоша. Я в эти игры не играю, – сказал я твёрдо. – А ты… – повернулся к Витьку. – Смог проиграть – умей и папу уговорить отдать. Хотя… уговорят и без тебя. Там всё будет серьёзно. Варан хоть и не местный, но с нашими сидевшими водится.

– Слушай, Вовчик, – голос Гоши стал жёстким, неприятным. – Курбет сказал: если ты не согласишься, чтобы вышел к нему. Он в машине сидит. Иначе, сказал, будут у тебя проблемы. – Ну… если так, – я кивнул. – Идите во двор. Я сейчас.

Накинув на голый торс спортивную кофту, я почувствовал, как холодная ткань липнет к коже, всё ещё пропитанной вчерашним алкоголем. Голова была тяжёлая, во рту – кисло-металлический привкус. Ключей на гвоздике не оказалось, поэтому я просто защёлкнул замок и прикрыл дверь. Разговор, думаю, будет недолгий. Солнце, запутавшееся в перистых облаках, уже перевалило за зенит. Воздух тёплый, с лёгкой прохладой от ветра, пах весной, пылью и свежевыстиранным бельём. На лавочке, словно три древние судьбы на заслуженном покое, грелись бабки в выцветших халатах, перешёптываясь и стреляя глазами. Я ускорил шаг, не поворачивая головы – лишний раз светить лицо значило дать пищу для сплетен. Рядом визжала детвора, раскачивая до скрипа старую карусель. Над всем этим мирком, спокойным и обманчиво безопасным, как белые флаги, провисали гирлянды мокрого белья на растянутых верёвках, лениво колыхаясь на ветру. Я усмехнулся уголком рта.– Приходилось. Не из любви к рекордам. Жизнь заставляла.

Он хмыкнул, будто отметил галочку в невидимом списке.

– Это чувствуется. Такие плечи не в зале для показухи делают, а там, где либо тянешь, либо тебя ломают. В салоне пахло дешёвой кожей, бензином и каким‑то терпким мужским одеколоном. Запах уверенности, власти и чужих денег. Машина стояла на солнце, металл прогрелся, и от этого было душно. Я чувствовал, как по спине под кофтой выступает пот, но виду не подавал. – Короче, Вовчик, – он снова перешёл на деловой тон, – город тут маленький. Всё на виду. Кто с кем, кто против кого. Ты вчера показал, что не ссышь. Это редкость. А редкость надо использовать.

– Использовать – это обычно значит, что потом выбрасывают, – спокойно ответил я.

Он коротко рассмеялся.– Умный. Мне такие и нужны. Не быки без мозгов.

Он наклонился ближе, и я уловил в его дыхании лёгкий запах алкоголя – не перегар, а именно вчерашний, дорогой. Значит, пил, но меру знает. Ещё один штрих к портрету.

– Смотри. Я здесь не просто так. Город перспективный. Молодёжь злая, денег мало, а значит – управляемая. Моталка нужна. Не для понтов. Для контроля.

– Контроль – это уже почти власть, – сказал я.– Вот именно. А власть – это деньги. И безопасность. Он снова замолчал, давая словам впитаться. За окном бабки всё так же сидели на лавке, дети визжали, бельё хлопало на ветру. Мир жил своей жизнью, не подозревая, что в белой жиге решается чья‑то судьба. – Мне нужны такие, как ты, – продолжил он тише. – Не трепло. Не крыса. Ты войдёшь в костяк. Остальные – шелуха.