– Маркус, – обратилась Бертина, – твой отец никогда ничего от меня не скрывал. Именно поэтому мы все знаем. Он пришел не через год, месяц или пару недель. Костантино не мог бы с этим спокойно жить, поэтому пришел и рассказал мне все в тот же день. Мне очень жаль, что вы это услышали. Если бы вы не подняли отца, а вместе с ним и меня, на дыбы, я смирилась бы со случившимся и все было бы хорошо. Я могу допустить и такое, что он стал бы ценить нас еще больше. Такое у взрослых бывает. Ошибки многому нас учат. Эта девчонка… она ничего для него не значит… я уверена…

– Мам, прости, что тебе приходится нам это объяснять, – сказал Андре. – Мы с Маркусом все обсудили. Я сегодня же навещу отца и поговорю с ним, скажу, что ты готова принять его, готова простить и начать все сначала. Ты же готова?

– Я не хочу ничего начинать сначала, – прервала Бертина. – Я благодарна ему за все, кто бы что ни говорил. Мы с ним прекрасно начали, и было это давным-давно. Ведь когда Адам и Ева согрешили в Эдемском саду, Бог не стал уничтожать мир и созидать новый: Он оставил все как есть, и мы продолжаем… Просто продолжаем.

– Спасибо, мама, – подойдя, он обнял ее.

Маркус сжал челюсть и опустил голову. Он хотел вытереть слезы прежде, чем они упадут с его глаз, но не успел. Они блеснули и покатились вниз. Маркус также подошел и обнял маму, прося прощения и целуя ее худые, покрасневшие от повседневных дел, пальцы.

– Ну хватит, сынок, я ни в чем тебя не виню.

– Славный день, – с улыбкой сказал он матери, и тут же осекся. В его ушах появился отдаленный звон, который с каждой секундой становился громче, и вот он преобразился в голос, и Андре узнал его. Это была песня старика, прыгнувшего с обрыва. – Мне нужно ехать, – сказал он, взяв со стола очки.

– Куда? – спросила Бертина. – Мы даже покушать не успели толком. Неужели тебе не о чем с нами поговорить?

– Ну…

– Ты погляди, мам, он задумался, – сказал Маркус.

– Конечно есть, – неловко рассмеялся Андре, – просто сегодня выдался непростой день.

– Так, что случилось? – спросил его брат, большим глотком допив остывший чай. – Ты весь день был сам не свой.

– А, ну-ка, с этого места поподробнее, – включилась обеспокоенная мать.

– А, это пустяк. Я всю ночь писал, уснул где-то в три, но меня разбудил незнакомый пьяный тип. Перепутал дом, кричал имя какой-то женщины и стучал в мою дверь. Я с трудом встал. Выпроводил его, по привычке сел на балконе, закурил и стал читать в полудреме свои записи. В эту минуту поднялся ветер и сбил сигаретный уголек на рукопись. Я что-то заметался, и тут ветер унес у меня из рук лист. Короче говоря, пока я отвлекся на весь этот сумбур, на балконе загорелся высохший цветок.

– Дева Мария! – взмолилась Бертина. – Дом-то не сгорел?!

Когда она задала вопрос, у Андре вновь зазвонил телефон. «Эм. С.». На этот раз он сбросил почти в ту же секунду. Ладони стали потеть только потом, когда он вспомнил, с каким трепетом раньше принимал ее входящий звонок.

– Ну? Что с домом? – повторила Бертина, застыв с ложкой в руке.

– Да нет же, говорю, – пустяк. Цветок стоял в металлическом горшке. Повезло, не то вспыхнул бы мой дворец в одночасье.

– Так и не научился вовремя поливать цветы, – говорила она, в шутку отчитывая сына. – И зачем только я тебе их привожу? Раз не бросаешь курить, так будь добр, научись хотя бы ухаживать за цветами, чтобы сохранить гармонию в природе.

– Гармонию в природе? – улыбнулся он. – Не училась ли ты мудрости у Гаутамы?14^[1] По-моему, в тот раз вы были христианами.

– Прости ему, Господи, – расстроенно произнесла Бертина. – Никогда так не шути!

– Ну, что я такого сказал? Это всего лишь шутка. Я обидел тебя?

Она смотрела на него, как на дитя, которое еще так мало, что еще не видит своих ошибок.

– До чего я устала, – так же тихо и угрюмо произнесла она, едва пошевелив губами. – Я молюсь за тебя день и ночь, умоляю Господа о твоей душе, но ты так черств и несправедлив к Нему…

– Мам, – хотел он ее остановить, но Бертина, совсем не слышав его, продолжала.

– Ты сделался кумиром самому себе. Скажи, когда ты в последний раз молился? Когда?

– Мам, ну прекращай.

– Ты духовно опустошен и немощен, – тяжело нахмурившись, сказала Бертина.

– Все! Хватит! – вскрикнул Андре, ударив ладонью по столу. – Вы опять заманили меня в свою западню? Вы пытаетесь меня поймать? Я здесь как муха в паутине… Посмотрите, – он встал. – Посмотрите, где мы сидим. Этот стол такой крохотный, что мне все время приходилось собирать плечи и держать ладони вместе, чтобы случайно не уронить вазу. Поднимите глаза, посмотрите на эти потеки на потолке, оставленные дождем или слезами Бога, которому вы молитесь. И теперь вы называете меня немощным? Скажите своему Богу, когда ему в следующий раз нечем будет воздать вам за молитвы, пусть придет ко мне, я дам ему взаймы.

– Прекрати, – сказал Маркус. – Ты не имеешь права так гово…

– Имею. Раз уж я собственными силами должен содержать себя, то имеет ли кто-то право меня ограничивать? Послушайте… послушайте меня. Вы прекрасно знаете, что я читал Библию. Вы знаете, что многое в этой книге мне близко. Но как мне до вас достучаться? Я никогда не нуждался в том, кому вы поклоняетесь. Я не чувствую никакой связи между мной и той сущностью, которую вы называете Богом. Но не беспокойтесь за меня, я и без него буду жить вечно. Я обеспечу себе это сам.

Андре говорил убедительно. Он смотрел Бертине прямо в глаза, не отводил их ни на секунду. Мать, в ответ на его слова, могла только бороться с собой, чтобы не показать ему всю накопившуюся боль.

– Я поделюсь! – сказал Андре. – Поделюсь с вами, если вы дадите мне все сказать до конца. Неужели я стал для вас совсем чужим? Я рос здесь, в этом доме, мы делили один кусок хлеба, и были времена, когда мы доедали и донашивали друг за другом… Теперь, когда все наладилось, вы хотите обвинить меня в предательстве?

Мать не сдержала слез.

– О каком предательстве ты говоришь? Разве мы сказали что-то такое? – хмуро спросил Маркус.

– Именно так вы обращаетесь со мной. Будто я отвернулся от вас и иду своим путем. Но это не так. Я дорожу вами и считаю, что каждый мужчина должен всегда помнить то место, где он вырос, тех людей, которые его воспитали. Но теперь я вас не понимаю. Когда я вырос, стал задавать себе вопросы и нашел на них ответы, вы перестали меня уважать. Именно по этой причине я и стал позволять себе шутки в сторону вашей веры. Когда вы говорите, что вечная жизнь, в которую я верю, вымысел, мне также неприятно, как и вам, когда вы слышите колкое слово в адрес Бога. Ведь это можно понять?

Маркус глубоко вдохнул и медленно выдохнул, глядя куда-то в сторону.

– В чем же заключается твоя вера? – спросила Бертина, на этот раз, пытаясь его понять.

– Как и любая другая вера, она заключается в стремлении к вечности. Я абсолютно убежден, что каждый человек сам добивается своего бессмертия. Мне искренне жаль, что не все еще это поняли. Вы слышали что-нибудь о феномене героизма? О том, что герои живут вечно? Ведь когда-то этой надеждой жили древние греки, скандинавы, славяне… они не боялись смерти, потому что верили, что их герои бессмертны. Вам о чем-то говорят произведения «Энеида», «Деяния божественного Августа» или «Махабхарата»? Понятно, что ценности изменились, люди стали иначе мыслить, ставят перед собой совершенно другие цели, но, тем не менее, героизм остался. Он был всегда. С самых первых мгновений, когда появился человек, он стал сражаться за свое существование, добывал огонь, покорял сердце женщины. Каждый по-своему стремился проявить храбрость, перебороть страх, покрыть очередной победой свою природную уязвимость. Я с гордостью могу сказать, что культ героизма воскрес в современном обществе, люди перестали бояться смерти. Не знаю, стоит ли объяснять вам, что такое религиозный гуманизм, но и он не идет в сравнение с героизацией личности… Другое дело – великие полководцы, музыканты, ученые…

– Писатели, – буднично добавил Маркус.

– И писатели заслуживают этого не меньше остальных. Благодаря книгам я буду жить вечно. Вы привыкли к слову «спасение»? Так вот, я скажу вам, можно спастись достижением глобальной цели, способной потрясти умы, и тем самым поместить себя самое в живой архив мироздания. В этом и заключается суть – героическая фабула Бытия.

– Ты пытаешься запутать нас умными словами? Мне достаточно было философии в университете, – отвечал Маркус. – Знаешь, брат, ты меня прости, но это все полная бессмыслица. Ты хочешь вернуться к культу героизма, когда человечество перелистнуло эту страницу и давно о нем позабыло. Взять, например, Вторую мировую. За что сражались люди? Они ведь тоже считали себя героями? Хотели, чтобы на их кителях висели ордена и медали. И чем все закончилось? Погибли десятки миллионов. Большинство из них сражались как герои, но их имена стерты с памяти людей навсегда. О какой вечности идет речь?

Андре молча ждал продолжения. В случаях, когда не удавалось дать ответ сразу, он тактично выжидал подходящей минуты.

– И скажу тебе: нет героического поступка, превыше совершенного Христом, – добавил Маркус.

– О, я не собираюсь оспаривать это! – к удивлению брата и матери, сказал Андре. – Как раз об этом я и говорю. Иисус – прекрасный пример того, как можно остаться в веках. Он совершил настоящую революцию. Прошло две тысячи лет, а Он все ходит притчей во языцех.

Когда Андре произносил эти слова, Маркус и Бертина затаили дыхание. Они не верили своим ушам, отказывались понимать, к чему он ведет.

Андре продолжал:

– Вы представьте себе только, как, не имея возможности глобальной коммуникации, ему удалось заявить о себе на весь мир! Ведь ему не пришлось для этого вставать на путь войны или заниматься искусством. Это что-то невероятное. Он настоящий герой, с этим я никогда не возьмусь спорить. Вопрос в другом. Чего Он хотел добиться?

– А здесь нет никаких неясностей, – вмешалась Бертина, чтобы не дать ему испортить ценность собственных слов. – Его миссия заключалась в спасении человечества от неминуемой гибели.

– У меня много, очень много вопросов, – сказал Андре, не желая продолжать этот разговор, потому что понимал, что споров не избежать. – Я хочу, чтобы мы все сейчас успокоились и продолжали искать истину там, где она позволяет это сделать.

– Истина на дороге не валяется, – сказал Маркус. – Она достается редким, и, я скажу, даже не любознательным, а по-настоящему трудолюбивым, людям. Свет в конце видят только самые сосредоточенные и хлопотливые рудокопы.

Андре рассмеялся:

– У рудокопов другая цель. Да, кстати, как насчет благодати?

– Вот этим-то и отличается мирская жизнь от духовной. Людей влекут огрызки света драгоценных камней, и они совсем забывают о том, что эти камни – не источники сияния, а лишь его отражатели.

Бертина поглядела на старшего сына. Она заметила в его глазах усталость. Она видела, что несмотря на все эти долгие разговоры, он озабочен совсем другим. Видно было, что он и сам еще ни в чем не разобрался, он полон сомнений, поэтому в несвойственной себе манере, решила сама сменить тему.

– Лето в этом году знойное.

– Ты это к чему? – спросил Маркус.

– Да вон, смотри, как птицы кружат возле фонтана. Жара не только для нас невыносима. А помнишь, какой вчера треск раздался от крыши у соседей напротив? Такой хлопок! Я думала, у меня сердце остановится…

– Есть такой принцип в физике, – включился профессор. – Его изучает раздел, называемый дилатометрия. Если вы обращали внимание, рельсы поездов находятся друг от друга на расстоянии. Я говорю не о параллельных, а о сплошны линиях. Расстояние совсем небольшое, но его можно увидеть. А когда сидишь в движущемся вагоне, тебя может раздражать или наоборот убаюкивать повторяющийся стук, похожий на метроном. Этот звук вызван тем самым промежутком, который заранее специально проектируется при прокладке железных дорог. Так вот, этот вожделенный плод инженерной мыли люди сорвали лишь спустя годы, сталкиваясь с тем, что рельсы утыкались друг в друга и уводили проходящий поезд с путей. Нагревшись под солнцем, рельсовые плети прибавляют в длине. Это происходит на протяжении нескольких лет, в зависимости от климата и местности, но процесс теплового расширения неминуем. Хотите знать, к чему я все это рассказал?

– Давай, ученый, не тяни, – сказал Маркус.

– Когда мы говорим о поисках истины, – стал пояснять Андре, – о жизни и смерти, о Боге, то я прошу лишь об одном: никогда никому не навязывайте свой личный духовный опыт; оставьте человеку хоть один крохотный зазор, чтобы он не сошел на большой скорости с путей.

Глава 5

Прочь, Радости, химеры,

Которые бездумьем рождены!

Как мало вы нужны

Душе, взалкавшей знания и веры!15^[1]

Костантино Филлини был крепко сбитым темпераментным стариком. Друзья сказали бы, мужиком. Он был старше Бертины, но с юности не оставил привычки следить за своим внешним видом. Так же, как и в молодости, он три раза в неделю занимался спортом. В понедельник у него был утренний бег и вечернее восхождение на «вертолетку» (площадку на холме, откуда можно было любоваться огнями ночного города), в среду – плавание, а в пятницу – спарринги с молодыми ребятами, из которых он вышибал все запрещенное, что они употребляли в ночных клубах тайком от тренера.

В молодости он одевался так, что собирал взгляды прохожих. На нем всегда была идеально подобранная по форме тела рубашка. Обычно он носил рубашки в клетку, в жару закатывал рукава до локтей, сколько позволяла их толщина. К ним подходили белые брюки. Он носил их всегда, – хорошим или плохим было его настроение, – это не играло никакой роли. Сразу за второй сверху пуговицей, так как первая, обычно, была расстегнута, у него висели стильные солнцезащитные очки. Чуть выше, на слегка обнаженной груди, на деревянных бусах висело несколько побрякушек, которые он ценил, как дети из скаутских школ ценят свой личный номерной жетон. Если говорить о странностях, то эта была одна из них. На правом запястье он носил браслеты, а левую руку обязательно украшали часы с ремешком из орехового дерева.

Впрочем, от педантичности его осталось мало. Волосы Костантино аккуратно зачесывал назад. Они были такой длины, что ветер лишь слегка мог взъерошить и потрепать их, но, тем не менее, они были ему к лицу и манили своим шелковым серебристым и, местами, черным блеском. Лицо было покрыто щетиной, кожа в уголках глаз стянута морщинами – он всегда любил проводить время на пляже. По той же причине лицо Костантино было загорелым, а грудь – слегка красной, с мелкими белыми крапинами. Спортивная форма, своеобразный стиль одежды и таинственная грусть в ярко-карих глазах делали его едва ли не эталоном мужской красоты.

Он был тактичным, светлым и приятным в общении, притом поистине робким человеком. Он и сам не понимал, какой бес его попутал, когда он позволил себя охмурить совсем незнакомой, да и вовсе не привлекательной женщине…

Недолго побыв с матерью и братом, Андре обнял их и, выйдя, решил наведать отца. Спускаясь по крутому лестничному пролету, он вспомнил, что сосед, живущий двумя этажами ниже, часто брал у них в долг. Пришлось наведать и его.

– Кто там? – прозвучал хриплый голос.

– Это Андре. Помнишь меня?

За дверью послышался шорох, следом за ним такой стук, будто что-то упало на пол и прокатилось по нему. Быстрыми шагами хозяин этой мрачной пещерки подошел к двери и отворил ее. Из дверного проема повалил тяжелый запах сырости, застоявшейся плесени и перегара. Андре невольно отступил на два шага и уставился в забытого всеми безнадежного пьяницу, которого все терпели только благодаря хорошей памяти, оставленной о себе его покойным отцом. После смерти отца, который погиб от несчастного случая, юноша, которому было всего семнадцать лет, стал каждый день пить, забывая, порой, кто он и ради чего живет. Он уже разменял третий десяток, но так исхудал, что при росте в сто восемьдесят сантиметров был похож на приодетый стелет. Тяжело дыша, он глядел на соседа, но не мог его вспомнить.

– Что же ты с собой делаешь… – сказал ему Андре, но вспомнил, сколько раз ему приходилось с ним говорить на эту тему. – Слушай, Элвис, ты занимал у моей матери деньги?

– У меня ничего нет. Можешь зайти и посмотреть. Квартира пуста. Мне даже жрать нечего.

– Ты понял, о ком я?

– Какая разница? – борясь с похмельем, спросил сосед.

– Разница есть. Ты что, совсем свою голову пропил? Я сын Бертины.

– Бертины? – его глаза оживились и словно выплыли из тумана.

– Вспомнил? Слушай, ты брал у нее деньги? Брал у нее в долг?

– Пришел выбивать долги? Я же сказал, что у меня нет ничего.

– Я пришел не за этим. Просто скажи, сколько ты ей задолжал.

– Много. Мне уже нечего терять, – сказал он с ленивой безнадежностью. – Не помню точно, сколько взял. Честно, не знаю. Если за все время, то где-то пятьсот евро. Да, где-то так. Может, меньше, – сказал Элвис, но по глазам его читалось, что больше.

– Я дам тебе тысячу. Триста оставь себе, набьешь холодильник и приведешь себя в порядок, а остальное вернешь моей матери. Можешь сказать ей, что нашел на улице кошелек или выиграл в карты, – это ты решишь сам. Только не пытайся меня обмануть.

Элвис будто отрезвел. Он протер руки о штанину и даже попытался выпрямиться во весь рост, чтобы достойно показать свою природную склонность к дипломатии. Он слегка скосил голову и произнес:

– На самом деле я должен больше, просто думал, что ты пришел за долгом… поэтому так мало сказал…

– Да? И сколько ты ей должен в самом деле? – Андре взглянул на него со всей строгостью.

Сосед заволновался и почти заикаясь, буркнул:

– Семьсот.

Тут же до него дошло, что ему уже предложили тысячу, а значит, теперь он скажет, что всю сумму нужно вернуть Бертине, а себе ничего не останется. Элвис покраснел от цены собственной ошибки. Он попытался тут же исправить ее, но сам уже не верил в свой успех, однако жадность не позволила ему смолчать.

– То есть, полторы. Полторы тыщи… Прошу… п… прощения, – он постучал пальцем по своей опухшей голове. – Похмелье… с трудом соображаю…

– Ты что, дураком меня выставить пытаешься? – он сделал шаг вперед, борясь с отвращением. – Вот пятьсот – тебе. А эту тысячу – ей. Больше она от тебя и не примет.

– Спасибо, – обрадовался Элвис. Он уже потерял надежду отбить те триста, которые мог потерять по своей глупости, или, быть может, жадности. – Спасибо! Я все верну ей сегодня же!

– Нет, только не сегодня, иначе она все поймет. Я потому и даю их тебе, что от меня она не возьмет. Зайдешь завтра.

– Хорошо, брат… это… спасибо.

Взглянув на часы, Андре спустился вниз. Дверь за ним захлопнулась не сразу. Элвис еще минуту стоял на месте – он никак не мог прийти в себя.

Съемная квартира, в которой жил Костантино, была расположена примерно в километре от дома, где жила его супруга. Комнаты в ней были маленькими, но уютными. Приходилось вносить внушительную плату за аренду, имея собственный дом, но Костантино не терял надежды вернуться в родные стены как можно скорее, поэтому не скупился, решив снять квартиру поближе к семье.