Цитаты из книг автора «Арчибальд Кронин»

– Разве я разрешил тебе сесть, ты, ничтожество? Стой, покуда я не кончил говорить с тобой! И она, как послушный ребенок, тотчас поднялась. – Может быть, тебя мало трогает то, что эти проклятые свиньи имеют нахальство открывать свое отделение у самого моего порога? Тебе слишком легко достаются еда и питье, а я должен на тебя работать! Или твое слабоумие мешает тебе понять, что будет борьба до конца, до их поражения? – Он грохнул кулаком по столу. Его наигранная веселость испарялась, уступая место прежней мрачности. – Ну ладно, если ты не способна думать, так, по крайней мере, годишься на то, чтобы прислуживать. Ступай, принеси мой пудинг. Она принесла дымящийся яблочный пудинг, и Броуди с волчьей жадностью накинулся на него, а она стояла навытяжку, как потрепанный ливрейный лакей, по другую сторону стола. Сообщенные им новости мало ее встревожили. Под сенью владычества мужа она не боялась материальных затруднений; правда, он очень скупо выдавал ей деньги на хозяйство, но она всегда была убеждена, что у него их много, не раз видела, как он вынимал из кармана целую горсть блестящих золотых соверенов. Ее удрученную душу томила другая забота. Вот уже полтора месяца она не получала вестей от Мэтью, да и до этого его письма к ней становились все короче и короче и приходили так нерегулярно, что ее никогда не оставляли тревога и дурные предчувствия. О Мэри она больше не думала, считая ее безвозвратно потерянной для себя; ей даже не было известно, где находится дочь. Правда, ходили слухи, что Фойли нашли ей какую-то службу в Лондоне, но какого рода службу, она не знала. И все ее надежды, вся сила любви сосредоточились на сыне.

– Ей-богу, моя милая, ты еще женщина хоть куда, – насмехался он, чавкая и жуя. – Фигура у тебя почти такая же прямая, как твой прелестный нос. Нет, не убегай. – Он поднял нож угрожающим жестом, чтобы остановить миссис Броуди, и продолжал дожевывать кусок. А дожевав, сказал, искусно разыгрывая огорчение: – Должен тебе сказать, что ты за последнее время стала еще костлявее. Все эти неприятности на тебе отразились, ты еще больше стала походить на старую извозчичью клячу. Я вижу, ты все донашиваешь этот халат, напоминающий кухонную тряпку. – Он задумчиво поковырял в зубах вилкой. – Впрочем, он тебе к лицу. Мама стояла перед ним как поникший тростник, не в силах выдержать его насмешливый взгляд, не отводя глаз от окна, словно так ей легче было переносить эти колкости. Лицо ее было серым и болезненно прозрачным, в глазах застыла тупая, сосредоточенная печаль, худые, обезображенные работой руки нервно перебирали какую-то болтавшуюся на поясе тесемку. Внезапная мысль мелькнула у Броуди. Он посмотрел на часы и заорал: – Где Несси? – Я дала ей с собой в школу большой завтрак, чтобы ей не нужно было ходить домой в такую погоду. Он недовольно хмыкнул. Потом спросил: – А мать? – Она не хотела сегодня вставать с постели из-за холода, – шепотом ответила жена. Он затрясся от хохота. – Вот это женщина, я понимаю, такой характер тебе следовало бы иметь, ты, безликое существо! Если бы у тебя была такая любовь к жизни, ты бы лучше сохранилась, не износилась бы так скоро. – Затем, помолчав: – Значит, мы сегодня с тобой вдвоем остались – только ты да я! Трогательно, не правда ли? Ну-с, у меня есть для тебя важные новости. Необычайный сюрприз! Сразу же миссис Броуди отвела глаза от окна и уставилась на мужа в немом ожидании. – Впрочем, ты не волнуйся, – издевался он, – дело идет не о твоей прекрасной беспутной дочери. Ты никогда не узнаешь, где она! На этот раз новость деловая. Я ведь всегда находил у своей жены во всем помощь и поддержку, так что должен поделиться с нею и этим тоже! – Он сделал многозначительную паузу. – Фирма Манджо открывает отделение рядом с лавкой твоего супруга – да, да, дверь в дверь с лавкой Броуди. – Он оглушительно захохотал. – Так что возможно, что ты скоро очутишься в богадельне!

«Вот придется повозиться этой безрукой неряхе, чтобы все здесь убрать!» – подумал он, с победоносным видом входя в кухню. Он сразу же сел за стол и стал копаться ложкой в большой миске с дымящимся супом, распространявшим вкусный запах говядины и костей и густым от клейкой ячменной крупы. Миска уже стояла на столе, ожидая его, – доказательство преданности и заботливости его жены, которых он упорно не замечал. «Подходящая штука в такой холодный день», – подумал он, хлебая суп с жадностью прожорливого животного, быстро поднося ко рту полную ложку и непрерывно работая челюстями. Куски мяса и мелкие косточки, плававшие в супе, он перемалывал своими крепкими челюстями, наслаждаясь сознанием, что давно уже у него не было такого аппетита и давно еда не казалась ему такой вкусной. – Отличный суп! – снизошел он до обращения к миссис Броуди и причмокнул губами. – Твое счастье, что он хорош. Если бы в такой день у тебя подгорел суп, я бы вылил его тебе на голову. – Затем, так как она не вставала, растерявшись от неожиданной похвалы, он прикрикнул на нее: – Ну, чего сидишь, разинув рот? Неужели это весь мой обед?

– Пора обедать, – сказал он сам себе благодушно. – Пора идти к моей славной, расторопной жене. Великое дело, когда у человека есть такая хорошая жена, что его тянет домой.

– Да, – бормотал он, обращаясь к бутылке, – запомни мои слова: им меня не одолеть. Я им не ровня, я сумею их подчинить себе. Я поступал во всем правильно. Я не взял бы обратно ни единого своего шага по той дороге, которую выбрал. Подожди, увидишь, как я теперь пойду напролом. Все будет забыто, и ничто мне не помешает. Я возьму верх над всеми. Собственно, он не отдавал себе отчета, кто его враги, но в эту категорию, обширную и неопределенную, входили все, кто, как он воображал, были против него, относились к нему без должного уважения или не признавали в нем того, кем он был. Он не думал о конкуренции, грозившей его предприятию, в своем тщеславии он считал конкурентов слишком мелкими, до смешного ничтожными. Нет, ему представлялся какой-то отвлеченный, сборный неумолимый противник, он мысленно боролся против возможности, что кто-либо посмеет поднять руку на его священный авторитет; он всегда был одержим этой манией, но до сих пор она скрывалась где-то под сознанием, теперь же окрепла и въелась в его мозг. И чем ближе маячила перед ним опасность, угрожавшая его положению, тем сильнее вырастала в нем вера в свою способность ее победить, вера настолько экзальтированная, что он чувствовал себя почти всемогущей личностью.

– Я спрашивал, уверены ли вы… – захлебывался Дрон, не заметив, что его перебили, – вполне ли вы уверены, что вам не нужно мое помещение? Потому что, если бы вы теперь и захотели, вы его не получите. Я его не отдал внаймы, я его продал! Я его продал фирме Манджо «Шляпы и галантерея». – Он прокричал последние слова с триумфом, потом стремительно продолжал: – И продал с барышом, потому что у них средства неограниченные. Они здесь откроют большой, шикарный магазин, где будет все… и специальный отдел шляп, и отдельная витрина для них. Я знал, что вам будет интересно узнать эту новость, и мне не терпелось вам ее рассказать. В ту же минуту, как я подписал контракт, я прибежал сюда. – Он уже вопил, как в истерике. – Что, нравится? Кушайте на здоровье, пока вас не вырвет, вы, здоровенный бешеный бык! Это вас научит, как обижать людей, которые слабее вас. И, прокричав это, Дрон, словно боясь, что Броуди накинется на него, завертелся волчком и юркнул в свою лавку. Броуди стоял, точно застыв на месте. Трусливое злорадство Дрона ничуть его не тронуло, но новость, им сообщенная, означала катастрофу. Неужели его несчастьям не будет конца? Фирма Манджо, основанная в Глазго и вначале только там и торговавшая, с некоторого времени вытягивала уже щупальца в соседние районы. Манджо были пионерами, оценившими все преимущества системы филиалов, и, наводнив большинство городов Ленаркшира своими магазинами, теперь постепенно захватывали в свои руки города, расположенные вниз по реке Клайд. Броуди понимал, что это означало разорение многих местных торговцев, ибо фирма Манджо использовала такие средства пиротехнического характера, как дешевые распродажи и ослепляющие публику витрины, на которых товар был расценен не в обыкновенных, честных шиллингах, а в обманчивых цифрах, хитро оканчивающихся дробными долями пенса, например 113/4 пенса, а все вещи снабжены нарядными мишурными этикетками, которые своим заманчивым видом искушали покупателя, и такими надписями, как, например, «Высший шик!». А кроме того, фирма Манджо побивала конкурентов тем, что немилосердно снижала цены. Она уже открыла свои отделения и в Дэрроке, и в Эрдфилене. Броуди это было известно, но, несмотря на то что они торговали не одними шляпами, он до сих пор льстил себя надеждой, что они оставят в покое Ливенфорд, где имеется его предприятие, так давно основанное и пустившее такие крепкие корни. Он пренебрежительно говорил, что в Ливенфорде им не удастся продать ни одной шляпы в год. Но оказывается, Манджо все-таки открывают здесь магазин! Он понимал, что предстоит борьба, и намерен был бороться яростно: пускай они попробуют свалить Джемса Броуди и затем несут все последствия! Вдруг он вспомнил, в каком близком соседстве от него будет новый магазин, и в приливе злобного возмущения погрозил кулаком пустой лавке, отвернулся и вошел к себе.

Те несколько недель, когда Мэри лежала в больнице и была между жизнью и смертью, он оставался тверд и непоколебим, как скалистый утес, непреклонный в своем решении отречься от дочери. Он считал, что она сама своим поведением осудила себя на изгнание из общества, и открыто заявлял, что предоставит ей гнить вне круга порядочных людей. Ни немая печаль жены, ни громкие пересуды и сильно поколебавшийся авторитет его в городе, ни жестоко уязвившая его беседа с глазу на глаз с доктором Ренвиком, ни позор публичных оскорблений и обвинений – ничто не поколебало его, не сломило его упорства. Он не желал больше видеть Мэри, и непреклонность его решения теперь утешала его, помогала успокоиться. Люди так и не узнают, сколько он выстрадал: удар, нанесенный его гордости, был почти смертелен. Со злобным удовольствием он подумал о том, чем утешался все эти горькие месяцы, – о катастрофе на Тэйском мосту! О смерти внебрачного ребенка Мэри он думал без всякого удовлетворения – он с самого начала отрекся от него, – но мысль о размозженном теле Фойля (печальные останки его были найдены и теперь гнили в дэррокской земле) редко покидала его. Она была бальзамом для его уязвленного тщеславия. Его воображение упивалось ужасными подробностями. Ему было все равно, что погибла сотня других людей. Все крушение было в его глазах лишь актом справедливого возмездия. Денис был единственный человек, обидевший его, посмевший дать ему отпор, – и теперь он мертв. Сладкое утешение!

И, раньше чем Броуди успел что-нибудь сказать, Грирсон поспешно ретировался. Он весь дрожал, озябнув от долгого стояния на морозе, но его согревал упоительный жар внутреннего довольства. Он ликовал, вспоминая, как что-то дрогнуло в суровых глазах Броуди, когда его остро отточенные стрелы попали в цель, он тешился тем бурным тяжким вздохом, который в конце концов вырвался у Броуди под действием их яда. Он хихикал, предвкушая, как будет острить на этот счет сегодня вечером в клубе. Все там лопнут со смеху, когда он перескажет им весь разговор. А почему ему и не унизить лишний раз этого упрямого быка? Что он о себе воображает, расхаживая с таким наглым, высокомерным видом? И какой человек способен был бы выгнать из дому родное дитя, как собаку, в такую ночь? Оттого и новорожденный умер. И Мэри это чуть не убило, если верить тому, что говорят люди: и воспаление легких, и родильная горячка – бог знает чего только она не перенесла! Хотя она и оказалась беспутной, а все же это безобразие со стороны отца так поступить с дочерью!

– А от старшей дочери, от Мэри, давно получали известия? Броуди заскрипел зубами, но овладел собой и сказал с расстановкой: – Прошу вас не упоминать это имя в моем присутствии. Грирсон изобразил величайшее смущение. – Простите, ради бога, если я огорчил вас. Признаться, к этой вашей дочке я всегда питал слабость. Меня очень встревожила ее долгая болезнь. Но на днях кто-то говорил, будто она нашла себе место в Лондоне. Должно быть, ей помогла устроиться та семья из Дэррока – Фойли, я хочу сказать. Впрочем, вам, я думаю, известно не больше, чем мне. – Он прищурился и, посмотрев искоса на Броуди, добавил: – Я очень интересовался всей этой историей. Из простого человеколюбия, – вы, конечно, понимаете. Мне от души ее жалко было, когда бедный крошка умер в больнице. Броуди смотрел ему в лицо как окаменелый, но пытка продолжалась. – Говорили, что мальчик родился прехорошенький и доктору было ужасно неприятно, что он не сумел его спасти. Зато в матери он принял большое участие. И ничего удивительного – случай-то уж очень необыкновенный, а тут еще и воспаление легких, и другие осложнения. – Он печально потряс головой. – И какое несчастье, что отец ребенка погиб и не мог жениться и сделать ее честной женщиной!.. Ах, простите, мистер Броуди, я совсем забыл! Разболтался тут по глупости своей, а вам-то каково это слушать! – ехидно извинялся Грирсон. Он задел Броуди за живое, заставил его дрогнуть, и теперь у него хватило ума вовремя отступить. Броуди видел его насквозь. Внутренне он корчился от злобы, но только сказал тихим, сдавленным голосом: – Ваш ехидный язык может шуметь, как Велхолская речка, мне это решительно все равно. Это был промах с его стороны, так как слова его давали повод возобновить травлю, и Грирсон не замедлил за него ухватиться. Он сказал с елейной усмешечкой: – Вот это здорово, ей-богу! Вот уж подлинно несокрушимый дух! Можно только восхищаться, мистер Броуди, тем, как твердо вы переносите этот позор! Другой человек с таким видным положением в городе легко мог окончательно пасть духом после такого скандала, ведь целыми месяцами об этом трубили во всем городе! – Шушуканье и уличные сплетни меня не трогают, – отпарировал Броуди с бурно вздымавшейся грудью. Он готов был убить Грирсона взглядом, но достоинство не позволяло ему употребить другое оружие, а гордость мешала уйти.

Рано или поздно лед должен тронуться. Чем крепче мороз, тем сильнее оттепель. В один прекрасный день здесь наступят большие перемены!