Цитаты из книг автора «Арчибальд Кронин»

Он с омерзением наблюдал за трясущейся рукой Мэта. Мэт опять осрамил его: безобразно расплакался у могилы, хныкал, распускал нюни перед родственниками мамы и, истерически рыдая, упал на колени, когда первая лопата земли тяжело ударилась о гроб. – Неудивительно, что он расстроен, – мягко сказала Дженет Ламсден. Это была толстая, добродушная женщина с пышной грудью, выступавшей над верхним краем неуклюжего корсета. Она обвела всех взглядом и добавила в виде утешения: – Но мне кажется, смерть была для нее милосердным избавлением. Я верю, что она счастлива там, где она теперь. – Как обидно, что бедняжке не положили на гроб хотя бы один венок, – заметила миссис Ламсден, тряхнув головой и громко засопев. Губы ее были поджаты под длинным, острым, как будто все разнюхивающим носом, углы рта опущены вниз. Беря угощение с подноса, она пристально посмотрела на Нэнси, затем отвела глаза и снова медленно тряхнула головой. – Какие уж это похороны без цветов, – добавила она решительно. – Да, цветы как будто немного утешают, – примирительно вставила Дженет Ламсден. – Особенно красивы большие лилии. – Ни разу в жизни не бывала еще на похоронах без цветов, – продолжала едко миссис Ламсден. – На последних похоронах, на которые меня пригласили, не только гроб был покрыт цветами, но сзади еще ехала открытая карета, полная цветов. Броуди пристально взглянул на нее. – Что же, мэм, – заметил он вежливо, – желаю вам, чтобы у вас было вдоволь цветов, когда и вас будут провожать к месту последнего упокоения. Миссис Ламсден посмотрела на него недоверчиво, исподлобья, не зная, считать ли это замечание любезностью или грубостью; так и не решив этого, она с повелительным видом повернулась к супругу, ища поддержки. Супруг, низенький, но крепкий мужчина, явно чувствовавший себя неловко в жесткой и лоснящейся черной паре, накрахмаленной манишке и тугом «готовом» галстуке, великолепный в этом наряде, но все же пахнувший конюшней, понял взгляд жены и тотчас с готовностью начал: – Цветы приятно видеть на похоронах… Конечно, у каждого свое мнение, но я бы сказал, что они утешение для покойника. А самое странное то, что они точно так же уместны на свадьбе. Это просто даже удивительно, что они одинаково подходят для таких разных церемоний!

Броуди оглядел все общество, неловко жавшееся по углам гостиной, пристальным, недобрым взглядом, который скользнул мимо Несси, Мэта и бабушки, сверкнул нетерпением, задержавшись на двоюродных брате и сестре его жены – Дженет и Вильяме Ламсден, – и с грозным выражением окончательно остановился на миссис Ламсден, жене Вильяма. Все они только что вернулись с кладбища, похоронив то, что оставалось от Маргарет Броуди, и родственники, несмотря на негостеприимность и кислую мину хозяина, свято соблюдая старый обычай, после похорон вернулись в дом, чтобы справить поминки. – Ничего мы им не дадим! – сказал Броуди матери этим утром. Минутная запоздалая вспышка нежности к жене была уже забыта, и его страшно возмущало предстоящее вторжение в его дом родни Маргарет. – Не желаю я их пускать сюда… Пускай уезжают домой сразу после погребения. Старуха и сама надеялась на чай с хорошей закуской, но после заявления сына умерила свои требования. – Джемс, – взмолилась она, – надо же угостить их хоть глотком вина и кусочком пирога, чтобы поддержать честь нашего дома. – Из нашей семьи никого уже не осталось в живых, – возразил он. – А до ее родни что мне за дело? Я жалею, что, когда они написали, я под каким-нибудь предлогом не отделался от их приезда. – Их приедет, наверное, немного, ведь ехать далеко, – уговаривала его мать. – И нельзя отпустить людей, ничем не угостив. Это было бы неприлично. – Ну хорошо, угости их, – сдался он и, когда вдруг у него мелькнула одна мысль, повторил: – Ладно, угощай. Корми свиней. Я пришлю тебе кое-кого на подмогу. Этот разговор происходил утром до похорон. И теперь Броуди со злорадным удовольствием увидел в гостиной Нэнси, вошедшую с печеньем и вином и обносившую гостей. Он опять был самим собой и видел замечательно остроумный вызов в том, что ввел Нэнси в свой дом в тот самый час, когда оттуда выносили тело его жены. Две женщины – умершая и живая, – так сказать, разминулись в воротах.

– Слышишь? Предприятие мое лопнуло. Я тебя предупреждал еще год тому назад, помнишь? Или у тебя голова занята только этой проклятой ерундой насчет рябины? Говорю тебе, мы – нищие. Вот до чего ты меня довела, а ведь небось считала себя верной моей помощницей! Мы погибли, погибли… погибли! Действие его слов на больную было моментально и ужасно. Когда смысл их дошел до ее сознания, сильная судорога задергала желтое, морщинистое лицо, как будто это внезапное потрясение мучительно пыталось оживить умирающие ткани, как будто слезы безуспешно стремились брызнуть из высохших источников. Глаза ее вдруг раскрылись во всю ширь, напряженно-внимательные, пылающие, и, сделав огромное усилие, вся дрожа, она приподнялась и села в постели. Казалось, целый поток слов трепещет у нее на языке, но она не в силах выговорить их; холодные, едкие капельки пота росой покрыли ее лоб, она забормотала что-то несвязно, протянула вперед руку. Лицо ее посерело от напряжения, и наконец она заговорила. – Мэт! – произнесла она громко, ясно. – Мэт! Иди сюда, ко мне! – Она протянула вперед уже обе дрожащие руки, как слепая, и взывала слабеющим, замирающим голосом: – Несси! Мэри! Где вы? Броуди хотел подойти к ней, первым его движением было кинуться вперед, но он продолжал стоять как вкопанный. Только с губ его невольно сорвались слова, неожиданные, как цветущие побеги на сухом дереве: – Маргарет, жена… Маргарет, не обращай внимания… Я и половины того не думал, что сказал. Но она его не слышала и, едва дыша, прошептала: – Что же медлит колесница твоя, Господи? Я готова идти к тебе. И она тихо опустилась опять на подушки. Через мгновение последний, сильный, судорожный вздох потряс тонкое, увядшее тело, и оно осталось недвижимо. Вытянувшись на спине, раскинув руки, слегка согнув пальцы, лежала она, как распятая. Она была мертва.

– Джемс, – прошептала она, и глаза ее искали его глаза с робкой и грустной настойчивостью. – Помнишь тот день у ручья, когда ты вплел мне в волосы красивые алые ягоды рябины? Помнишь, что ты сказал тогда? Броуди посмотрел на нее широко открытыми глазами, изумленный этим неожиданным переходом, спрашивая себя, не бредит ли она. Он – на краю гибели, полного разорения, а она несет какую-то чепуху о рябине, которую он рвал для нее тридцать лет тому назад! Губы его судорожно покривились, и он сказал с расстановкой: – Нет! Не помню. Но ты скажи! Напомни мне, что я говорил тогда. Она закрыла глаза, как бы затем, чтобы не видеть ничего, кроме этого далекого прошлого, и медленно прошептала: – Ты сказал, что гроздья рябины не так красивы, как мои кудри. Он невольно взглянул на жидкие, свалявшиеся пряди, разбросанные на подушке вокруг ее лица, и вдруг его охватило ужасное волнение. Да, он помнил тот день! Он вспомнил и тишину маленькой горной долины, и журчанье ручья, и яркое солнце, и то, как со свистом взвилась вверх ветка, когда он отпустил ее, сорвав пучок ягод. Он снова увидел яркое золото кудрей Маргарет рядом с сочной алостью рябины. Он смутно пытался отогнать мысль, что это… это изможденное существо, лежавшее перед ним на постели, в тот день было в его объятиях и нежными, свежими губами отвечало ему на слова любви. Нет, не может быть!.. А между тем это так! Лицо его странно дергалось, рот кривился. Он боролся с нахлынувшим на него волнением, разбивавшимся об его сопротивление, как мощный поток разбивается о гранитную стену плотины. Какое-то настойчивое, властное побуждение толкало его сказать горячо, от души, так, как не говорил он уже двадцать лет: «Да, я хорошо помню тот день, Маргарет, и ты была хороша тогда, хороша, как цветок, и мила мне». Но он не мог сказать этого. Его губы не могли произнести такие слова. Что это, разве он пришел сюда хныкать и лепетать глупые нежности? Нет, он пришел сказать ей, что они разорены, и скажет, скажет, несмотря на непонятную слабость, которой он поддался. – Жена, – пробормотал он сквозь сжатые губы, – ты меня уморишь такими разговорами, честное слово! Когда будем с тобой в богадельне, тогда можешь развлекать меня такой болтовней.

– Не могу я теперь переносить, когда люди злятся… Я прожила бесполезную жизнь… И оставляю несделанным многое такое, что нужно было сделать. Но я должна… ох, должна видеть Мэри, чтобы с нею помириться. Он стиснул зубы так, что мускулы небритых щек выпятились твердыми узлами. – Ты должна ее видеть, вот как! Это очень, оч-чень трогательно! Всем нам следует пасть ниц и со слезами благодарить Бога за такое чудесное примирение! – Он медленно помотал головой из стороны в сторону. – Нет, нет, моя милая, ты ее не увидишь на этом свете, и я сильно сомневаюсь, чтобы вы свиделись на том. Никогда ты ее не увидишь, никогда! Она не отвечала и, уйдя в себя, как-то отдалилась от него, казалась безучастной. Глаза ее долго не отрывались от потолка. В комнате наступила тишина, только сонно жужжало какое-то насекомое, кружась над ветками сладко пахнущей жимолости, которые Несси нарвала и поставила в вазу около кровати. Наконец легкая дрожь пробежала по телу мамы. – Хорошо, Джемс, – вздохнула она, – как ты сказал, так и будет, ведь так бывало всегда. Но мне хотелось… Ох, как хотелось увидеть Мэри! По временам, – продолжала она медленно, с большим трудом, – по временам моя болезнь похожа на беременность – такая же тяжесть больно давит внутри и тянет вниз, как ребенок, и тогда я думаю о ее мальчике, которого ей не пришлось увидеть живым. Если бы он остался жив, для меня было бы радостью качать ребенка Мэри на этих руках. – Она обратила безнадежный взгляд на свои исхудавшие руки, которые не могли и чашки поднести к губам. – Но видно, не судил Бог… что ж, так тому и быть.

– Да, нечего сказать, славно ты воспитала своих детей! Взять хотя бы Мэри – чего еще можно пожелать? Не знаю точно, где она сейчас, но уверен, что она делает тебе честь своим поведением. Он заметил, что жена пытается что-то сказать, и выжидательно замолчал. – Я знаю, где она, – прошептала она медленно. – Ну да, – отвечал он, глядя на нее, – ты знаешь, что она в Лондоне, но это всем известно, а больше ты ничего не узнаешь никогда. Тут произошло нечто почти невероятное: больная зашевелила иссохшей рукой, которая казалась окончательно неспособной двигаться, и, подняв ее с одеяла, жестом остановила Броуди. Затем, когда эта рука упала опять, она сказала слабым, часто прерывающимся голосом: – Ты не сердись на меня… пожалуйста, не сердись, Джемс… Я получила письмо от Мэри. Она хорошая девушка… такая же, как была. Я теперь лучше, чем тогда, понимаю, что я виновата перед ней… Она хочет меня повидать, Джемс, и я… мне надо увидеть ее поскорее, раньше, чем я умру.

Он был не в состоянии оставаться здесь, среди такого хаоса, и по внезапной прихоти дурного настроения решил, чтобы убить время до обеда, сходить наверх к жене – к доброй жене, как ее назвал Лори, – и сообщить ей великую новость насчет лавки. – Надо же ей когда-нибудь узнать, – пробормотал он про себя. – И чем скорее, тем лучше. Такие новости не терпят отлагательства. В последнее время он избегал комнаты больной, и так как жена уже два дня не видела его, то он не сомневался, что его неожиданный визит будет ей тем более приятен. – Ну-с, – начал он мягко, входя в спальню, – ты, я вижу, все еще здесь! Я встретил по дороге доктора, и он мне прочел целую лекцию насчет твоих кровяных шариков, – оказывается, они необыкновенно стойки. Миссис Броуди при входе мужа не сделала ни малейшего движения, и только блеск глаз показывал, что она жива. За шесть месяцев, что прошли с того дня, как она окончательно слегла, она страшно изменилась. Кто не наблюдал, как она таяла постепенно, изо дня в день, тот не узнал бы ее сейчас, хотя она и раньше имела болезненный вид. Ее тело под простыней напоминало скелет с нелепо торчавшими костями бедер. Одна только дряблая кожа покрывала длинные, тонкие кости рук и ног, а туго обтягивавшая скулы кожа походила на сухой пергамент, на котором темнели впадины глаз, нос и рот. Губы у нее были белые, пересохшие, потрескавшиеся, на них, как чешуйки, висели темные клочки сухой кожи, и над впалыми щеками каким-то неестественным бугром выдавались вперед лобные кости, обрамляя это жуткое лицо. По подушке разметались пряди седых волос, тусклых, безжизненных, как и лицо. Слабость ее так бросалась в глаза, что казалось – она даже дышит с неимоверным усилием, и эта слабость мешала ей ответить на замечания мужа; она только посмотрела на него с выражением, которого он не мог разгадать. Похоже, он уже ничем не может уязвить ее.

Идя домой, он все еще не был в состоянии (или не хотел) ни о чем думать. Он не имел ни малейшего представления, что делать дальше. У него был хороший каменный дом, но дом был заложен, и по закладной нужно было платить большие проценты. Нужно было содержать дряхлую старуху-мать, больную жену и бездельника-сына, дать образование маленькой дочери, а между тем он не был способен выполнить все это – у него была только физическая сила, достаточная, чтобы вырвать с корнем средней величины дерево. Он, собственно, не отдавал себе во всем этом ясного отчета, но теперь, когда прошло бесшабашное настроение, он смутно ощущал неопределенность своего положения, и на душе у него было тяжело. Больше всего угнетало его отсутствие денег, и, когда он подошел к своему дому и увидел стоявший у ворот знакомый высокий кабриолет, запряженный гнедым мерином, лицо его омрачилось. – К черту! – пробурчал он. – Опять приехал? Он думает, что я могу теперь оплатить тот громадный счет, который он мне предъявит? Экипаж доктора Лори у его дома вызвал в нем жалящее воспоминание о его безденежье, и, рассчитывая избежать тягостной встречи и войти в дом незамеченным, он был сильно раздосадован, когда на пороге столкнулся с Лори.

– Вот так удар! – крикнул Броуди, хохоча, с шумной хвастливостью. – А вот и еще один! И третий! – И новый залп засвистел в воздухе вслед за первым. Шляпы всех видов бешено прыгали, кружились, плясали, разлетались, катились друг за дружкой вниз по улице. Казалось, сильным ураганом их сорвало с головы у множества людей сразу. Такого поразительного зрелища в Ливенфорде никто никогда еще не видал.

Он встал так порывисто, что опрокинул стул, прошел в лавку и, окинув враждебным взглядом последние картонки, еще громоздившиеся на полках за прилавком, подошел к ним и начал быстро выбрасывать их содержимое на пол. Он с какой-то жадной стремительностью швырял наземь шляпы и шапки всевозможных фасонов. Не считая нужным осторожно открывать коробки, он хватал их, рвал, как папиросную бумагу, в дикой ярости дергал и мял их, как будто расправляясь с трупами врагов. Размашистыми, быстрыми движениями он бросал куда попало остатки изодранных в клочки коробок, так что они засорили всю лавку и лежали у его ног, как снег. Опустошив таким грубым способом все коробки, он взял в охапку кучу шапок с пола и, смяв их в своих широких объятиях, торжественно направился к двери на улицу. Его охватила дикая экзальтация. Раз шляпы лежат у него без пользы, он их раздаст всем даром, досадит таким образом своим соседям-конкурентам, лишит их покупателей, и его благородная щедрость будет последней памятью о нем на этой улице. – Эй! – гаркнул он. – Кому нужна шапка? Виски разрушило все внутренние преграды, всякое сдерживающее начало, и в этой шальной выходке он видел лишь нечто красивое и величественное. – Такой случай бывает раз в жизни! – выкрикивал он. – Идите сюда, добрые люди, и глядите, что я дарю вам! Было около полудня – час, когда на улицах царило наибольшее оживление. Тотчас же Броуди выжидательно обступила толпа уличных мальчишек, а за этим кольцом начало собираться все больше и больше прохожих, безмолвных, недоверчивых, подталкивавших друг друга и обменивавшихся многозначительными взглядами. – Шляпы сегодня дешевы! – кричал Броуди во всю силу своих легких. – Дешевле, чем в этом музее восковых фигур рядом, – выкрикивал он с жуткой шутливостью, рассчитывая, что его услышат в лавке Манджо. – Отдаю их даром! Нужны они вам или нет – я заставлю вас взять их! И он принялся бросать шляпы зрителям.