Цитаты из книг автора «Арчибальд Кронин»

Минуту тому назад я хотел отказать вам в поддержке, но чувствую, что не могу этого сделать. Я вам вот что предложу: торговля теперь для вас дело неподходящее, Броуди. Вы слишком неповоротливы, и медлительны, и громоздки для этого. Если бы вам даже и удалось взяться за нее снова, ничего бы у вас не вышло. Вам, с вашими сильными мускулами, следовало бы работать физически, но вы, конечно, сочтете это ниже своего достоинства. Ну что же, вы умеете писать, вести книги, делать подсчеты. Можно будет предоставить вам здесь, у нас, какую-нибудь должность. Вот то единственное, что я вам могу предложить, – ваше дело принять или отказаться. У Броуди засверкали глаза. Он внушал себе все время, что сэр Джон ему поможет, что крепкие узы их дружбы побудят того оказать ему помощь – и оказать ее по-царски. И он уже вообразил, что сейчас ему предложат крупный и ответственный пост. – Слушаю, сэр Джон, – сказал он стремительно. – Что вы хотите предложить? Если я могу быть полезен в вашем деле, то я к вашим услугам. – Мы могли бы предоставить вам место счетовода у нас в конторе, – невозмутимо продолжал сэр Джон. – Как раз сейчас в лесном отделе имеется вакансия. Вас придется, конечно, подучить, но, несмотря на это, я из уважения к вам немного увеличу жалованье. Вы будете получать два фунта десять шиллингов в неделю. У Броуди отвисла нижняя губа и все лицо от удивления собралось в глубокие складки. Он едва верил ушам, удивление и разочарование омрачили его взгляд. Он только что уже представлял себе, как сидит в роскошной комнате – вот вроде этого кабинета сэра Джона – и руководит армией суетящихся вокруг него подчиненных. Эти радужные видения медленно рассеивались перед его глазами. – Я дам вам время обдумать мое предложение, – спокойно заметил Лэтта, вставая и направляясь в соседнюю комнату. – А пока вы меня извините… Броуди пытался собрать мысли. Пока сэра Джона не было в комнате, он сидел как пришибленный, остро переживая свое унижение. Он, Джемс Броуди, – счетовод! Но разве у него есть другой выход? Ради Несси он должен согласиться. Он поступит на это жалкое место, но только… только пока. Придет время, и он им всем утрет нос, а особенно этому Лэтта!

– Я боролся с ними! Я боролся с ними честно, как джентльмен. Я бы растерзал их на клочки вот этими двумя руками, если бы они имели мужество вступить в открытый бой. Но они подкапывались под меня, а разве я мог унизиться до тех приемов, которые пускали в ход эти мерзавцы? – Так что у вас теперь дела запутаны? – спросил сэр Джон. – Много долгов? – Ни одного, – гордо возразил Броуди. – Я разорен, но не должен никому ни единого фартинга. Я заложил дом, и если у меня нет ничего, зато нет и долгов. Я могу начать сначала, как честный человек, если вы захотите меня поддержать. Моей дочурке Несси надо помочь пробить себе дорогу. Она самая способная из всех детей в Ливенфорде. Она, безусловно, получит стипендию, учрежденную вашим отцом, если только у нее будет возможность учиться. – Почему бы вам не продать этот ваш нелепый дом? – посоветовал Лэтта, смягченный словами Броуди. – Кстати, он теперь слишком велик для вашей семьи. Тогда вы сможете уплатить долг по закладной, а на остальные деньги прожить некоторое время в другом доме, поменьше. Броуди медленно покачал головой. – Это мой дом, – сказал он веско. – Я его построил, и в нем я буду жить. Я скорее свалю его себе на голову, чем откажусь от него. – И, помолчав, он прибавил угрюмо: – Если вы ничего другого мне посоветовать не можете, так, пожалуй, не стоит мне больше отнимать у вас время… – Сидите, сидите, – прикрикнул на него Лэтта. – Вы сразу вспыхиваете, как сухой трут! – Он рассеянно играл линейкой, усиленно что-то обдумывая, а Броуди с недоумением следил за быстрой сменой выражений на его лице. Наконец сэр Джон заговорил. – Странный вы человек, Броуди, – сказал он. – Ваша душа для меня – загадка.

– Ну, так чем же я могу вам быть полезен, Броуди? – спросил он серьезно. – Расскажите, как обстоят ваши дела? Броуди поднял наконец голову, почувствовав, что разговор незаметным образом принял именно такой оборот, какой был ему нужен. – Я закрыл свое предприятие, сэр Джон, – начал он. – Вы знаете не хуже меня, как со мной поступили эти… – Он проглотил просившееся на язык слово и докончил уже сдержаннее: – Эти господа, которые прокрались к нам в город и обосновались у самой моей лавки, как ночные воры. Они пустили в ход всяческие интриги, переманили к себе моего помощника, они сбили цены, чтобы подорвать мою торговлю, продавали разную заваль и хлам вместо хорошего товара, они… они всю кровь у меня высосали! Собственные слова расшевелили в нем воспоминания, и в глазах его засветилась жалость к себе, грудь тяжело вздымалась. Он убедительно вытянул вперед руку. Но на Лэтта все это как-то не производило впечатления, и, жестом прервав Броуди, он сказал: – А что вы сделали для того, чтобы помешать их маневрам? Ввели какие-нибудь новшества у себя в предприятии или… или постарались усерднее угождать покупателям? Броуди смотрел на него с тупым упрямством. – Я вел дело так, как считал нужным, – сказал он настойчиво, – так, как вел его всю жизнь. – Ах вот что! – протянул Лэтта.

– Я потерял к вам расположение, Броуди. До нас не могли не дойти те разговоры и слухи, что ходят в городе относительно вас. Вы делаете глупости или, пожалуй, еще кое-что похуже. – Вы имеете в виду эту… эту дурацкую выходку со шляпами? Лэтта покачал головой: – Это, конечно, сумасбродство, но его можно извинить, зная ваш характер. Я говорил о других, известных вам вещах. Вы лишились жены и, кажется, предприятия тоже? Вы пережили тяжелые неприятности, так что я не хочу слишком строго упрекать вас. Но мне рассказывали о вас скверные вещи. Вы знаете, что я никогда не бью лежачего, – продолжал он спокойно. – Но я с интересом слежу за жизнью обывателей нашего города, и мне неприятно слышать дурное даже о самом последнем из рабочих на моей верфи. Броуди повесил голову, как высеченный школьник, спрашивая себя, что имеет в виду сэр Джон: поведение ли Мэтью на службе или его собственные частые посещения «Герба Уинтонов»? – Вы, вероятно, заметили, – продолжал Лэтта все тем же ровным голосом, – что с начала прошлого года я не поддерживал больше вашего предприятия своими заказами. Это потому, что я узнал об одном вашем поступке, который считаю и несправедливым, и жестоким. Вы вели себя по отношению к вашей несчастной дочери как негодяй и дикарь, Броуди, и хотя найдутся люди, которые будут вас оправдывать, твердя об оскорбленной нравственности, мы не считаем возможным иметь с вами дело, пока на вас лежит это позорное пятно. Руки Броуди конвульсивно сжались, морщина на лбу углубилась. Он с горечью подумал, что Лэтта – единственный во всем Ливенфорде человек, посмевший так говорить с ним, да, единственный, кто произнес такие слова безнаказанно. – Ничего не могу поделать, – сказал он угрюмо, сдерживаясь, потому что сознавал свою зависимость от этого человека. – Все это – дело прошлого, с этим давно покончено. – Вы можете ее простить, – сурово возразил Лэтта. – Можете дать мне слово, что она найдет убежище в вашем доме, если ей когда-нибудь это понадобится. Броуди хранил сердитое молчание, и мысли его были заняты не Мэри, а Несси. Он должен сделать что-нибудь для девочки! В конце концов, что ему стоит дать обещание? И, не поднимая головы, упорно разглядывая ковер, он пробормотал: – Хорошо, сэр Джон, пусть будет по-вашему.

Он чувствовал себя еще молодым, полным сил мужчиной, жизнь сулила ему еще много наслаждений, и теперь, когда жена умерла, можно было свободно предаться им. Его нижняя губа отвисла, когда он с чувственным удовольствием подумал о Нэнси, и затем плотоядно выпятилась вперед, словно предвкушая обилие хмельных любовных утех. Нэнси должна всегда быть при нем, теперь ее можно будет оставить жить в доме. Теперь никто не мешает ей принадлежать ему, служить ему, развлекать его, да и, наконец, в доме нужно же кому-нибудь вести хозяйство!

– Не плачь, дочка. Твой отец тебя в обиду не даст. Вытри глаза и поди сядь за книгу или займись чем-нибудь. Ничего не бойся. Я позабочусь о твоем будущем. Да, вот по какому пути его жизнь должна пойти отныне, – так размышлял он, сидя один в пустой гостиной. Вот его задача – отомстить за себя при помощи Несси! Она его единственная надежда, у нее блестящие способности! Он будет ее беречь, поощрять, толкать вперед, к победе за победой, пока наконец ее имя, а с ним – и его собственное, не прогремит на весь город! В своем полнейшем банкротстве и несчастьях, посетивших его в последнее время, он видел лишь временное затмение, из которого жизнь его когда-нибудь непременно выйдет. Он вспомнил одну из своих излюбленных сентенций, которую часто твердил: «Настоящего человека ничем не сломишь», – и она его утешила. Он верил, что снова вернет себе прежнее положение в городе, будет еще более, чем раньше, верховодить всеми, и считал образцом стратегии свой план достигнуть этого при помощи Несси. Он уже предвидел то время, когда имя Несси Броуди будет у всех на устах, когда и на него самого будет щедро изливаться всеобщее восхищение и лесть. Он уже слышал, как люди говорят: «Броуди пошел в гору с тех пор, как умерла его жена. Она, наверное, была для него изрядным бременем и помехой». Как это верно! Помогая опускать ее легкий гроб в вырытую для него неглубокую яму, он испытал прежде всего чувство облегчения, оттого что наконец избавился от этого бесполезного бремени, истощавшего и его кошелек, и терпение. Он не вспоминал ничего того, что было в ней хорошего, не ценил всех ее заслуг и помнил только об одном – о ее слабости, о полном отсутствии физической привлекательности в последние годы. Ни то нежное чувство, которое едва слышно заговорило в нем у ее смертного одра, ни воспоминание о первых годах их совместной жизни ни разу больше не шевельнулись в нем. Память его была темна, как небо, сплошь затянутое тучами, сквозь которые не может пробиться ни единый луч света. Он раз навсегда решил, что жена во всех отношениях его не удовлетворяла – как женщина, как подруга жизни, наконец, даже детьми она ему не угодила. Несси не шла в счет, Несси была целиком только его дочерью, и эпитафия, которую он мысленно сочинил жене, вся заключалась в словах: «Ни на что не была годна». Когда неотвратимость ее смерти встала перед ним с внезапной убедительной ясностью, он испытал странное чувство освобождения. Та слабая узда, которую налагало на него присутствие этой женщины в его жизни, уже самой своей слабостью бесила его.

Кстати, – продолжала она, натягивая свои черные лайковые перчатки, – что это за нахальная, бесстыжая девка у вас тут расхаживает, и это тогда, когда в доме такое горе! Давно она у вас? Бабушка хотела ответить, но ей помешала легкая икота. – Я ее не знаю, – пояснила она наконец сконфуженно. – Она только сегодня пришла. Джемс взял ее мне в помощь. Миссис Ламсден многозначительно переглянулась с кузиной мужа. Каждая из них сделала легкое движение головой, как бы говоря: «Так я и думала!» – и обе с подчеркнутым состраданием посмотрели на Несси. – И как только ты будешь жить без матери, девочка! – заметила одна. – Ты можешь погостить у нас, дружок, – предложила другая. – Тебе хотелось бы побегать на ферме, не правда ли? – Я и сам могу о ней позаботиться, – ледяным тоном вмешался Броуди. – Она не нуждается ни в вашей помощи, ни в жалости. Вы еще услышите о ней, она достигнет того, что для вас и ваших детей всегда останется недоступным. Когда Нэнси вошла, чтобы собрать стаканы, он продолжал: – Эй, Нэнси! Вот эти две дамы только что заявили, что ты бесстыжая девка, – так, кажется, вы сказали, мэм? Да, бесстыжая девка. В благодарность за такой хороший отзыв не потрудишься ли ты выпроводить их из дому, а пожалуй, уже заодно и этого маленького джентльмена, которого они привезли с собой. Нэнси дерзко тряхнула головой. – Если бы это был мой дом, – сказала она, смело глядя в глаза Броуди, – так я бы их на порог не пустила. Гости встали, скандализованные такой наглостью. – Какие выражения! Какие манеры! И это при девочке! – ахнула Дженет, идя к дверям. – И в такой день!

– Если вы голодны, не скушаете ли еще одно печенье? – сказала старуха Броуди, хихикнув. – Это «колечки», они очень вкусные. – Вино казалось нектаром ее неискушенному вкусу, и она им щедро угостилась, так что теперь на высоких скулах ее желтого, сморщенного лица играл легкий румянец. Она безмерно наслаждалась пиршеством, и предание земле останков бедной Маргарет превратилось для нее в настоящий праздник.

– Погода сегодня самая подходящая для похорон, – сказал наконец, чтобы нарушить молчание, Ламсден, глядя в окно на моросивший дождь. За этим замечанием последовал тихий разговор между тремя гостями, разговор, в котором никто, кроме них, участия не принимал и который постепенно становился все оживленнее. – Да! Ужасный день. – А вы заметили, какой начался ливень как раз тогда, когда гроб опускали в могилу? – Странно, что священник не пришел сюда с нами, чтобы сказать хотя бы несколько слов. – Наверное, у него на то есть причины! – А хорошо он говорил у могилы! Как жаль, что бедняжка Маргарет не могла его слышать! – Как это он сказал: «Верная жена и преданная мать» – да? Они исподтишка поглядывали на Броуди, словно ожидая, что он со своей стороны, как подобает, подтвердит этот отзыв, отдаст последнюю дань покойной жене. Но он как будто не слышал и хмуро смотрел в окно. Видя такое явное невнимание, гости стали смелее. – А я ведь как раз собиралась навестить бедняжку, и вдруг такая неожиданность! Скрутило ее раньше, чем мы успели приехать! – Она так сильно изменилась… должно быть, от этой болезни и от всех забот и волнений, которые она пережила. – А в молодые годы она была веселая, живая. Помню, смех у нее был совсем как пение дрозда. – Да, хорошая была девушка, – заключила Дженет, бросая укоризненный взгляд на молчаливую фигуру у окна, точно желая сказать: «Слишком хорошая для тебя». Снова помолчали, затем миссис Ламсден покосилась на синее шерстяное платьице Несси и пробормотала: – Возмутительно, что бедный ребенок даже не имеет приличного траурного платья. Это просто срам! – А меня поразило, что похороны такие скромные, – подхватила Дженет. – Только две кареты и ни одного человека из города! Броуди слушал – он не пропустил ни единого слова из их разговора – и с горьким равнодушием не мешал им говорить. Но тут он вдруг грубо обратился к ним: – Таково было мое желание, чтобы похороны прошли как можно тише и чтобы не было посторонних. А вам бы хотелось, чтобы я нанял городской оркестр, устроил бесплатную раздачу виски и зажег костер? Родственники были явно шокированы такой резкостью, теснее сплотились в своем негодовании и начали подумывать об отъезде. – Вильям, не знаешь ли ты, где здесь в Ливенфорде можно выпить чаю до отхода поезда? – спросила миссис Ламсден голосом, дрожащим от злости, подчеркивая вопросом свое намерение уйти. Она ожидала на поминках не дешевого кислого вина и покупных анисовых лепешек, а богатого выбора горячих и холодных мясных блюд, домашних пирогов, пшеничных лепешек, сладких булочек к чаю и других таких же деликатесов. Приехав из дальней деревни Эйшира, они ничего не знали о разорении Броуди и считали его достаточно богатым, чтобы предложить им более приличное и основательное угощение, чем то, которое сейчас стояло перед ними.

Он с омерзением наблюдал за трясущейся рукой Мэта. Мэт опять осрамил его: безобразно расплакался у могилы, хныкал, распускал нюни перед родственниками мамы и, истерически рыдая, упал на колени, когда первая лопата земли тяжело ударилась о гроб. – Неудивительно, что он расстроен, – мягко сказала Дженет Ламсден. Это была толстая, добродушная женщина с пышной грудью, выступавшей над верхним краем неуклюжего корсета. Она обвела всех взглядом и добавила в виде утешения: – Но мне кажется, смерть была для нее милосердным избавлением. Я верю, что она счастлива там, где она теперь. – Как обидно, что бедняжке не положили на гроб хотя бы один венок, – заметила миссис Ламсден, тряхнув головой и громко засопев. Губы ее были поджаты под длинным, острым, как будто все разнюхивающим носом, углы рта опущены вниз. Беря угощение с подноса, она пристально посмотрела на Нэнси, затем отвела глаза и снова медленно тряхнула головой. – Какие уж это похороны без цветов, – добавила она решительно. – Да, цветы как будто немного утешают, – примирительно вставила Дженет Ламсден. – Особенно красивы большие лилии. – Ни разу в жизни не бывала еще на похоронах без цветов, – продолжала едко миссис Ламсден. – На последних похоронах, на которые меня пригласили, не только гроб был покрыт цветами, но сзади еще ехала открытая карета, полная цветов. Броуди пристально взглянул на нее. – Что же, мэм, – заметил он вежливо, – желаю вам, чтобы у вас было вдоволь цветов, когда и вас будут провожать к месту последнего упокоения. Миссис Ламсден посмотрела на него недоверчиво, исподлобья, не зная, считать ли это замечание любезностью или грубостью; так и не решив этого, она с повелительным видом повернулась к супругу, ища поддержки. Супруг, низенький, но крепкий мужчина, явно чувствовавший себя неловко в жесткой и лоснящейся черной паре, накрахмаленной манишке и тугом «готовом» галстуке, великолепный в этом наряде, но все же пахнувший конюшней, понял взгляд жены и тотчас с готовностью начал: – Цветы приятно видеть на похоронах… Конечно, у каждого свое мнение, но я бы сказал, что они утешение для покойника. А самое странное то, что они точно так же уместны на свадьбе. Это просто даже удивительно, что они одинаково подходят для таких разных церемоний!