Цитаты из книг автора «Арчибальд Кронин»

– Да, в то время мне жилось хорошо, – продолжала она, уйдя в воспоминания и в своем опьянении утратив весь страх перед сыном. – Но все же со многим приходилось мириться. Отец твой нравом походил на тебя как две капли воды. Такой же заносчивый, а уж вспыльчив – настоящий порох! Придет, бывало, ночью и, если ему что не по вкусу, сразу накинется на меня. Но я себя в обиду не давала, нет! – Она помолчала, взгляд ее стал задумчив. – Помню все, как будто это было вчера. Ох и горд же он был, горд, как сам дьявол! – Что ж, разве ему нечем было гордиться? – воскликнул Броуди резко, убеждаясь, что виски подействовало на мать совсем не так, как он ожидал, и она перестала быть забавной. – Разве ты не знаешь, из какого рода он происходил? – Да, знаю, как же, слыхала, – сказала она с пренебрежительной усмешкой, забыв в своей злобе всякую осторожность. – Он разыгрывал из себя знатного барина – то ему подай, это принеси – и одевался, как какой-нибудь герцог, и все толковал о своих предках да о правах, которые он мог бы иметь. Много раз слыхала я от него о его старинном родстве с Уинтонами… но я часто сомневаюсь, верил ли он в это сам. Разное бывает родство, – добавила она с подавленным смешком, – и думается мне, что его предки породнились с Уинтонами не в палатах, а на задворках!

– Такому старому человеку, как ты, полезно иногда выпить. Смотри, я даю тебе много, и не слишком разбавляй его водой. – Ах, нет, Джемс, – запротестовала она. – Не давай мне слишком много. Ты знаешь, я не охотница до виски, так только – самую капелечку, чтобы согреть нутро. При последних ее словах неожиданное воспоминание, как удар бича, нарушило веселость Броуди, и он вдруг накинулся на нее: – Не говори при мне этих слов! Они мне слишком напоминают одного человека, которого я не больно люблю. Зачем ты говоришь, как эти противные втируши и лицемеры? Пока она торопливо пила свою порцию, боясь, как бы сын не отнял ее, Броуди смотрел на нее сверкающими глазами, потом, движимый мстительным чувством, крикнул: – Пей еще! Давай стакан, налью! – Нет, нет, – отнекивалась она мягко. – Хватит и этого. Оно меня хорошо согрело, и во рту остался приятный вкус. Спасибо, Джемс, больше не надо. – Ты со мной не спорь! – закричал он грубо. – Чего это ради ты отказываешься от хорошего виски? Ты просила его – и будешь пить, даже если бы мне пришлось влить его насильно в твою старую глотку. Подставляй стакан! Пить – так пить как следует, по всем правилам. Удивленная старуха повиновалась, и, когда он снова щедро налил ей, она стала пить уже не торопясь, смакуя, причмокивая губами и задерживая виски на языке, бормоча между глотками: – Вот это настоящий напиток. Очень любезно с твоей стороны, Джемс, уделить мне так много. Никогда еще не пила столько сразу. Непривычно мне это. Она молчала, пока в стакане еще оставалась жидкость, затем вдруг выпалила: – Ох, так и щиплет язык, право! Честное слово, я опять чувствую себя молодой. – Она захихикала. – А знаешь, что мне вспомнилось? – Она захихикала громче. Ее веселое настроение вызвало у Броуди хмурую усмешку. – Да? – протянул он. – Что же это тебе вспомнилось, старуха? Скажи, посмеемся, если смешно. Она засмеялась еще громче и закрыла сморщенное лицо узловатыми руками в припадке безудержного веселья. Наконец жеманно открыла один глаз, наполненный пьяными слезами, и шепнула, задыхаясь: – Мыло! Я вспомнила о мыле. – О мыле! Вот как, – передразнил он ее. – Очень кстати! Что, помыться захотелось? Смею тебя уверить, что тебе давно следовало это сделать. – Нет, нет, – хихикала она. – Не оттого. Просто я вспомнила, что делали женщины в те годы, когда я была еще молода, если им хотелось выпить, чтобы хозяин не знал об этом. Они… ха-ха… они брали четверть пинты у сельского лавочника и просили записать на счет как мыло… мыло! – Она совсем изнемогала от смеха при мысли об этой тонкой уловке и опять закрыла лицо руками. Но через минуту открыла его, посмотрела на сына и добавила: – Я-то никогда этого не делала. Нет! Я была степенная женщина и умела наводить чистоту в доме без такого мыла! – Ну, ну! Похвастайся! – фыркнул он. – Расскажи, какая ты была примерная женщина! Я послушаю.

– Куда это ее… куда это она ушла сегодня? Броуди с минуту пристально смотрел на нее, потом громко расхохотался. – Это ты про Нэнси, старая ведьма? Она и тебя, видно, околдовала, что ты боишься даже имя ее выговорить вслух? После некоторой паузы, во время которой он сохранял насмешливую серьезность, он продолжал: – Не хотелось бы говорить тебе, но раз уж тебя это интересует – так и быть, скажу: она пошла на собрание Общества воздержания. Он весь затрясся от хохота, а она, неодобрительным оком взирая на это бурное веселье, отозвалась со всей колкостью, на какую у нее хватило смелости: – Не вижу тут ничего смешного. Если бы она ходила на эти собрания, когда была помоложе, она бы, может быть… – Старуха замолчала, почувствовав на себе взгляд сына и испугавшись, что зашла слишком далеко. – Ну, валяй дальше, – поощрил он ее с иронией. – Кончай, раз начала. Можешь обо всех нас высказать свое мнение, если тебе этого хочется. Есть люди, на которых ничем не угодишь. Ты была недовольна мамой, теперь начинаешь придираться к моей Нэнси! Ты, наверное, воображаешь, что могла бы сама вести хозяйство? Как же! В последний раз ты состряпала такой обед, что чуть не отравила меня. Он насмешливо поглядывал на нее сверху, придумывая, как бы получше над ней подшутить. Вдруг его осенила дикая идея, которая так ему понравилась, что он восторженно хлопнул себя по ляжке. Ага, ей завидно, что он пьет, она смотрит на его виски во все глаза, как кот на сливки, рада бы вылакать все сама, если бы можно было! Ладно, она получит то, что хочет, пусть знает, как чернить других людей! Он ее напоит, напоит в стельку, виски в доме большой запас, да, впрочем, очень немного и нужно, чтобы оно бросилось в голову такой старой женщине. Предвкушая, какая это будет потеха, он даже закачался в порыве подавляемого веселья и снова ударил себя по ноге. Черт побери, Джемс Броуди всегда придумает как раз то, что надо!

Грусть от разлуки с Нэнси умерялась приятным сознанием непривычной свободы и надеждой на свидание с ней вечером, так что сегодня состояние блаженства, в которое он искусственно приводил себя, наступило раньше обычного, и служба в конторе, обозреваемая с этого кресла в кухне, сквозь прозрачный янтарь виски с сахаром, представлялась ему синекурой, вынужденный и монотонный труд изо дня в день – попросту досужим развлечением: ему уже казалось, что работа эта – прихоть и он может, когда пожелает, бросить ее. Он очень рад, что покончил с торговлей, неблагородным занятием, которое никогда не соответствовало ни его характеру, ни происхождению. Но скоро он оставит и службу на верфи ради более видного и выгодного поста, к изумлению всего города, собственному удовлетворению и восторгу Нэнси. Его Нэнси – да, вот это любовница для настоящего мужчины! Подумав о ней, он выпил за ее здоровье и с энтузиазмом пожелал ей весело провести время у тетки в Овертоне. Розовый туман разлился по неряшливой, запущенной комнате, окрасил грязные занавеси, заслонил темный четырехугольник стены в том месте, где раньше висела исчезнувшая неизвестно куда гравюра Белла, румянил бледные щеки Несси и смягчал даже увядшее, злое лицо старухи.

Несси взяла монету с застенчивой благодарностью и пошла своей дорогой, чтобы заниматься еще три часа в душном классе. Пусть она не завтракала утром и очень мало ела днем, зато ей предстояло, по крайней мере, насладиться и подкрепиться перед уроками богатейшим угощением – липкой шоколадкой с малиновым кремом внутри!

Броуди направлялся в контору верфи, Несси – обратно в школу. Это ежедневное путешествие вдвоем с дочерью вошло теперь у Броуди в неизменный обычай. По дороге он обычно подбадривал и увещевал ее, внушая, что она должна добиться блестящего успеха, которого он жаждал. Но сегодня он не говорил ничего. Шел, постукивая толстой ясеневой палкой, пальто висело на нем мешком, шапка, вылинявшая и нечищеная, была сдвинута назад, – печальное и карикатурное подобие прежнего надменного Броуди. Шел молчаливый, замкнувшийся в себе, так поглощенный своими мыслями, что заговорить с ним было невозможно. Он теперь на людях всегда уходил в себя, смотрел прямо вперед, не поворачивая головы, никого не видя и, таким образом, создавая в своем воображении широкие безлюдные улицы, где не было любопытных, насмешливых глаз, где был только он один. Когда они дошли до обычного места расставания, он остановился – странная, приковывающая внимание фигура – и сказал девочке: – Ну, беги и старайся вовсю, Несси. Налегай! Помни то, что я тебе всегда твержу: «Если делать что, так делать хорошо». Мы должны добиться этой стипендии, понимаешь? Вот тебе. – Он сунул руку в карман. – Вот тебе пенни на шоколад. – Он чуть-чуть усмехнулся. – Ты со мной расплатишься, когда получишь стипендию в университете.

Прижимая ее небольшое, покорное тело к своему, он чувствовал, что в ней – утоление мук его раненой гордости, забвение всех унижений. А Нэнси, отвернув лицо от его груди, думала о том, как смешна его доверчивая влюбленность, как ей хочется кого-нибудь помоложе, не столь необузданного, не столь ненасытного и такого, который захочет на ней жениться. – Женщина, и что это есть в тебе такое, от чего у меня сердце готово выскочить из груди, когда я тебя обнимаю? – сказал он хрипло, держа ее в объятиях. – Мне тогда уже ничего не нужно, кроме тебя. И хочется, чтобы это продолжалось вечно. Слабая усмешка пробежала по скрытому от его глаз лицу Нэнси, и она отозвалась: – А почему бы этому и не продолжаться? Разве я уже начинаю тебе надоедать? – И что ты только говоришь! Ты мне милее, чем когда-либо. – И, помолчав, он добавил: – Ведь ты не только ради денег, Нэнси?.. Нэнси сделала негодующую мину и, воспользовавшись случаем, выскользнула из его рук. – Как вы можете говорить такие вещи! Придет же в голову! Если вы не перестанете, я сию же минуту швырну вам их обратно!.. – Нет, нет, – перебил он торопливо, – я ведь это не в укор, а так… Бери их на здоровье, а в субботу я тебе принесу какой-нибудь подарок. По субботам он получал жалованье за неделю. И собственные слова напомнили ему вдруг о его подчиненном положении, о перемене в его судьбе.

Она мало походила на тень, толстощекая, крепко сбитая, еще располневшая за эти полгода праздной и сытой жизни. Прекрасно сознавая свою власть над ним, она чувствовала, что Броуди уже утратил для нее свое первоначальное обаяние, что та непонятная сила, которая привлекла ее к нему, истощена пьянством и ее ласками. К тому же у него не хватало денег на удовлетворение всех ее прихотей, он был стар, угрюм и был ей не пара. С чувством, похожим на тайное презрение, она сказала медленно, словно взвешивая каждое слово: – Я могла бы, впрочем, тебя поцеловать. Могла бы, понимаешь? Но что ты мне дашь за это? – Разве я мало еще дал тебе, женщина? – отвечал он хмуро. – Я взял тебя в дом, ты ешь то же, что и я, и я продал немало вещей, чтобы потакать твоим прихотям. Не требуй невозможного, Нэнси. – Послушать тебя, так можно подумать, что ты подарил мне целое состояние! – воскликнула она легким тоном. – Что же, я не стою этого, по-твоему? Но я не прошу тебя продавать больше ни булавок, ни цепочек, ни картин. Мне нужно только несколько шиллингов на карманные расходы, чтобы я могла завтра сходить в гости к моей тетушке Энни в Овертон. Дай мне пять шиллингов, и я тебя поцелую. Он недовольно выпятил нижнюю губу. – Ты опять уходишь завтра? Вечно ты уходишь и оставляешь меня одного. Когда ты вернешься? – Вы, кажется, не прочь бы привязать меня к ножке стола! Я вам не рабыня. Я только экономка здесь. «Вот тебе!» – подумала она, сделав этот дерзкий намек на то, что он до сих пор не выразил намерения жениться на ней. – Не на всю же ночь я уйду! Вернусь часов в десять. Дай мне две полукроны, и, если ты будешь вести себя как следует, я, может быть, буду даже ласковее с тобой, чем ты того заслуживаешь. Понукаемый ее настойчивым взглядом, Броуди сунул руку в карман и нащупал не горсть соверенов, как бывало, а несколько мелких монет, из которых он выбрал столько, сколько требовала Нэнси. – Ну вот, получай, – сказал он, отдавая ей деньги. – Ты знаешь, что, как ни трудно мне сейчас, я ни в чем тебе не могу отказать. Она вскочила, торжествующе вертя в руках монеты, и готова была уже убежать с ними, но он, тоже встав, ухватил ее за плечо: – А как же уговор? Забыла? Или ты совсем меня не любишь? Она тотчас приняла серьезный вид, подняла к нему лицо и, широко открыв глаза, с притворным простодушием прошептала: – Конечно люблю. Ты думаешь, я была бы здесь, если бы тебя не любила! Выбрось из головы такие глупые мысли! Ты бы еще выдумал, будто я собираюсь сбежать от тебя! – Нет, этого я бы не допустил, – возразил он, с бешеной страстью притягивая ее к себе.

– Посиди со мной минутку, Нэнси. Я тебя совсем не видел сегодня за обедом. Не надо сердиться за то, что я пошумел. Тебе пора бы уже знать мои повадки. Я просто на минуту забылся. Когда Нэнси неохотно села на стул, с которого только что встала Несси, он посмотрел на нее с удовлетворением собственника, точно вбирая ее всю в себя взглядом, и взгляд этот яснее слов говорил, как она стала нужна ему. Так давно в его доме не было молодой и цветущей женщины и его так сильно тяготила близость старого, бесполезного тела жены, что теперь это крепкое, молодое, беленькое создание вошло в его кровь, как жестокая лихорадка, и, удовлетворяя его бешеные, так долго сдерживаемые желания, почти поработило его. – Ты не приготовила мне сегодня пудинга, Нэнси, – продолжал он, неуклюже беря ее руку в свою огромную лапу, – так не дашь ли ты человеку что-нибудь взамен, ну хотя бы один поцелуй? Тебя от этого не убудет, а мне твой поцелуй слаще любого блюда, которое ты можешь сготовить. – Ох, Броуди, вечно у вас одно на уме, – отвечала она, тряхнув головой. – Неужели вы не можете для разнообразия поговорить о чем-нибудь другом? Не забывайте, что вы здоровенный мужчина, а я только слабая девушка, которую этакому легко извести. Но в ее укоризненных словах был оттенок игривости, который побудил Броуди крепче сжать ее пальцы и сказать: – Ты извини, если я с тобой был груб, девочка. Я этого не хотел. Придвинься ко мне поближе. Сядь сюда! – Что! – взвизгнула она. – Среди бела дня? С ума ты сошел, Броуди? И это после такой ночи, как сегодня! Ах ты, большой обжора! Да ты меня в тень обратишь! Нет, нет, тебе не удастся извести меня, как ты извел ту, другую.

– Но разве у тебя нет совсем ничего нового, Несси? Уж, наверное, кто-нибудь тебе что-нибудь да сказал! Разве никто не говорил тебе опять, что ты способная девочка? Я уверен, что ты за домашнюю работу получила самую лучшую отметку. Он как будто умолял ее сообщить о какой-нибудь похвале, каком-нибудь лестном отзыве о ней, дочери Джемса Броуди. И когда Несси отрицательно покачала головой, глаза его омрачило внезапное подозрение и он яростно воскликнул: – Уж не наболтал ли тебе чего о твоем отце кто-нибудь из этих щенков? Они, наверное, слышат всякую клевету от старших. Если кто-нибудь из них тебе что-нибудь наплетет, ты только мне скажи! И не верь им. Держи голову высоко, дочка. Помни, что ты – Броуди, и требуй к себе должного уважения. Покажи им, что значит быть Броуди. Да, это ты им докажешь, когда выхватишь стипендию Лэтта из-под самого носа у всех. – Он помолчал, затем с судорожно дергавшейся щекой накинулся на нее: – Наверно, этот грирсоновский щенок передавал тебе какие-нибудь гнусные сплетни? Несси боязливо шарахнулась от него. – Да нет же, нет, папа! Никто ничего не говорил. Все так добры ко мне. Миссис Пакстон встретила меня на улице и дала мне шоколадку! – О, дала шоколадку! Он помолчал, обдумывая это сообщение. Видимо, оно ему пришлось не по вкусу, так как он проворчал: – В другой раз скажешь ей, чтобы она оставила при себе свои замечательные подарки! Скажи, что мы ни в чем не нуждаемся. Если ты такая лакомка, что тебе непременно нужны сласти, почему ты не попросила у меня? Разве ты не знаешь, что каждый сплетник в городе так и ждет случая нас унизить? «Он слишком беден, чтобы купить своей дочери какое-нибудь лакомство» – вот что мы услышим завтра, а когда это дойдет до площади, уже будут говорить, что я тебя голодом морю! Его раздражение все росло, и он еще разжигал его в себе, выкрикивая: – Тебе следовало бы быть умнее! Ведь все против нас. Но ничего! Пускай швыряют в нас грязью сколько им угодно. Пускай все против меня – я останусь победителем!