Цитаты из книг автора «Арчибальд Кронин»

– Но разве у тебя нет совсем ничего нового, Несси? Уж, наверное, кто-нибудь тебе что-нибудь да сказал! Разве никто не говорил тебе опять, что ты способная девочка? Я уверен, что ты за домашнюю работу получила самую лучшую отметку. Он как будто умолял ее сообщить о какой-нибудь похвале, каком-нибудь лестном отзыве о ней, дочери Джемса Броуди. И когда Несси отрицательно покачала головой, глаза его омрачило внезапное подозрение и он яростно воскликнул: – Уж не наболтал ли тебе чего о твоем отце кто-нибудь из этих щенков? Они, наверное, слышат всякую клевету от старших. Если кто-нибудь из них тебе что-нибудь наплетет, ты только мне скажи! И не верь им. Держи голову высоко, дочка. Помни, что ты – Броуди, и требуй к себе должного уважения. Покажи им, что значит быть Броуди. Да, это ты им докажешь, когда выхватишь стипендию Лэтта из-под самого носа у всех. – Он помолчал, затем с судорожно дергавшейся щекой накинулся на нее: – Наверно, этот грирсоновский щенок передавал тебе какие-нибудь гнусные сплетни? Несси боязливо шарахнулась от него. – Да нет же, нет, папа! Никто ничего не говорил. Все так добры ко мне. Миссис Пакстон встретила меня на улице и дала мне шоколадку! – О, дала шоколадку! Он помолчал, обдумывая это сообщение. Видимо, оно ему пришлось не по вкусу, так как он проворчал: – В другой раз скажешь ей, чтобы она оставила при себе свои замечательные подарки! Скажи, что мы ни в чем не нуждаемся. Если ты такая лакомка, что тебе непременно нужны сласти, почему ты не попросила у меня? Разве ты не знаешь, что каждый сплетник в городе так и ждет случая нас унизить? «Он слишком беден, чтобы купить своей дочери какое-нибудь лакомство» – вот что мы услышим завтра, а когда это дойдет до площади, уже будут говорить, что я тебя голодом морю! Его раздражение все росло, и он еще разжигал его в себе, выкрикивая: – Тебе следовало бы быть умнее! Ведь все против нас. Но ничего! Пускай швыряют в нас грязью сколько им угодно. Пускай все против меня – я останусь победителем!

– В твоем возрасте, Несси, я готов был съесть целого быка, когда прибегал с поля обедать. Я был крепкий парнишка и ел что давали. И никогда не наедался досыта. Нет! Мне жилось не так, как тебе живется, Несси, я был не такой счастливец, как ты. Скажи-ка, – перешел он на конфиденциальный тон, – как твои дела сегодня? – Очень хороши, – сказала она механически. – Ты по-прежнему первая в классе? – настойчиво допытывался Броуди. – Ах, папа! – с укором воскликнула Несси. – Мне уже надоело твердить тебе, что у нас теперь другой порядок. Я тебе десять раз объясняла, что теперь все решается на экзаменах каждые три месяца. – И с ноткой тщеславия в голосе она добавила: – Ты ведь знаешь, что я уже в старшем классе. – Да, да, конечно, – согласился он поспешно. – Я все забываю, что к такой взрослой и ученой девице не следует приставать больше с детскими пустяками. Разумеется, нас с тобой теперь интересует только результат экзаменов. – Он сделал паузу, затем хитро спросил: – А сколько времени осталось до самого главного экзамена? – Месяцев шесть, я думаю, – ответила неохотно Несси, продолжая через силу есть. – Вот хорошо! И не так уж долго ждать, и достаточно времени, чтобы подготовиться. Ты не можешь пожаловаться, что тебя не предупредили. – Он понизил голос до шепота: – Я уже присмотрю за тем, чтобы мы с тобой, дочка, добились стипендии Лэтта. К этому времени старая бабка, которая, не слушая разговора, сидела в ожидании следующего блюда и очень хотела, но боялась спросить: «А еще что-нибудь будет?» или «Это все, больше мы сегодня ничего не получим?» – наконец потеряла всякую надежду. С заглушенным вздохом покорности она отодвинула стул, подняла непослушное тело и уныло заковыляла из кухни. Она уходила к себе в комнату с безутешным сознанием, что и в этом убежище найдет мало отрадного, так как там ждут ее две пустые жестянки, как ограбленные и не наполненные вновь дарохранительницы, безмолвно свидетельствующие о давнишнем отсутствии ее любимого печенья и конфет.

Она бы с удовольствием съела кусочек жаркого или даже баранью котлетку, но сейчас ее уже тошнило при одной мысли о еде. Несси было пятнадцать лет – возраст, когда тело формируется и требует особенного внимания к себе, нуждается в более изысканной диете. Не зная всего этого, Несси, однако, инстинктивно чувствовала, что теперь, когда у нее бывают головокружения и те серьезные недомогания, о которых не принято упоминать, несправедливо предлагать ей такую еду, какую она видела сейчас на столе. Она сидела, не дотрагиваясь ни до чего, и отец, наблюдавший за ней все время с тех пор, как она вошла, сказал, не меняя выражения лица, но стараясь придать голосу убедительности: – Да ешь же, дочка, нечего сидеть и ждать, пока обед остынет! Такая большая девочка, как ты, должна иметь волчий аппетит и набрасываться на еду, как будто готова съесть целый дом! Его слова вывели Несси из задумчивости, и она сразу послушно принялась за еду, пробормотав в виде извинения: – У меня голова болит, папа. Вот тут, над самой бровью, как будто стянута ремнем. – И она равнодушно указала на лоб. – Полно, полно, Несси, – отвечал он, понизив голос, чтобы не слышно было в соседней комнате. – Постоянно ты жалуешься на головную боль! Помнишь рассказ о мальчике, который всегда кричал: «Волк! Волк!», так что, когда и в самом деле на него напал волк, никто ему не поверил? Пока не увижу ремень, не поверю, что он у тебя на голове. – Нет, папа, правда, мне что-то так сильно давит лоб иногда, – кротко сказала Несси. – Знаешь, как тугая-тугая повязка. – Ну, ну! Главное – мозг, а лоб – это пустяки, моя девочка. Ты должна благодарить судьбу, что мозгом она тебя щедро наградила. Когда Несси лениво принялась за еду, он продолжал с преувеличенным одобрением: – Вот и отлично! Ты не сможешь работать, если не будешь есть. Надо есть все, что дают. Работа должна у такой молоденькой девчонки вызывать аппетит, а голод – лучший повар. – Он неожиданно метнул злобный взгляд на мать и добавил грубо: – Я рад, что ты не так привередничаешь, как некоторые другие.

Он сидел, устремив глаза на тарелку, стоявшую перед ним, настолько похудевший, что платье висело на нем мешком, словно с чужого плеча. Его прямая, гордая и всегда воинственная осанка сменилась довольно заметной сутулостью. Лицо из сурового стало мрачным, в глазах, прежде пронзительных, было что-то неподвижное, рассеянное, и белки испещрены красными жилками. Такие же жилки тонкой сеткой покрывали щеки. Губы его были сухи и сжаты, виски и щеки впали, а морщина на лбу отпечаталась так резко, как глубоко выжженное клеймо. Казалось, четкие контуры его фигуры как-то расплылись, каменные черты лица да и весь крепкий массив этого человека подточены, разъедены какой-то неизвестной кислотой, растворенной в его крови. Когда вошла Нэнси, неся блюдо с колбасой, он быстро поднял глаза, притягиваемый, как магнитом, ее взглядом, но когда она поставила перед ним блюдо, посмотрел на него и спросил надтреснутым голосом, похожим на звук испорченного инструмента: – Разве ты сегодня не варила для меня суп, Нэнси? – Нет, – отрезала она. – Не варила. – А сегодня хорошо бы съесть капельку горячего бульону, – сказал он с легким неудовольствием. – Я порядком продрог. Но раз бульона нет, значит нет. А где картофель? – Некогда мне было сегодня возиться с картофелем. Я и так с ног сбилась. Вы не можете требовать, чтобы я каждый день все успевала и портила руки в холодной грязной воде, чистя картошку. Я к этому не привыкла. Вы довольствовались обедом попроще этого, когда заходили ко мне в «Герб Уинтонов», а с тех пор дела ваши не поправились. Ешьте что подают и будьте довольны! Зрачки его расширились, губы сложились уже для сердитого ответа, но он с трудом сдержался, положил себе на тарелку колбасы и, взяв кусок хлеба, принялся за еду.

Затем вдруг снова посмотрела на часы и воскликнула: – Боже, как поздно! Я едва успею поджарить колбасу! Удирай скорее, Мэт, если не хочешь налететь на своего папашу. Иди и возвращайся, когда путь будет свободен и здесь никого не будет. Тогда мы отлично закусим вдвоем – ты и я! Она подогрела его последним взглядом, и Мэт, не сказав ни слова, вышел из кухни. Кипевшая в нем борьба чувств мешала ему говорить, связывала движения и делала походку неуклюжей. Когда он ушел, Нэнси принялась готовить обед, но, несмотря на то что она запоздала, без всякой спешки, с самым безмятежным, даже нарочито небрежным спокойствием. Бросила на сковороду целый фунт колбасы и поставила ее жариться на плиту, потом разостлала на столе грязную скатерть, с грохотом поставила несколько тарелок на обычные места и так же небрежно швырнула ножи и вилки. Неряшливость ее домашней работы составляла поразительный контраст с опрятностью и щеголеватостью ее наряда. Об этой неряшливости свидетельствовал и общий вид кухни. Пыль, лежавшая густым слоем на полках, неподметенный пол, заржавевшая грязная решетка, невычищенный камин, общая атмосфера запущенности, царившая здесь, – все становилось понятно, если понаблюдать в эти минуты за действиями Нэнси. Весь внутренний вид дома сильно изменился к худшему по сравнению с тем временем, когда маму несправедливо обвиняли в неопрятности, хотя ее никем не оцененными усилиями в доме поддерживалась безукоризненная чистота. А теперь колбаса, протестуя против невнимания к ней, плевалась жиром на стену у плиты и, казалось, приводила всю комнату в состояние печального упадка. Внезапно, заглушая шипение жира, в кухню, полную чада, донесся из передней стук отпертой и вновь захлопнутой двери, потом тяжелые медленные шаги. Нэнси узнала шаги Броуди, но, несмотря на то что обед не был готов, она ничуть не смутилась и продолжала с тем же безмятежным спокойствием наблюдать за сковородой. Она не побежала сломя голову подавать поскорее вкусный бульон или чашку горячего кофе, налитую обязательно до краев, или чайник из британского металла! Когда она услышала из посудной, что Броуди вошел в кухню и молча сел за стол, она с минуту подождала, потом весело окликнула его: – Вы сегодня слишком рано, Броуди. У меня еще не совсем готово. Так как он ничего не ответил, она продолжала выкрикивать, обращаясь к нему – к нему, который никогда ни на секунду не нарушал раз навсегда установленного порядка: – Вы так неаккуратны последние дни, что я никогда не знаю, когда вас ожидать, – или в этом доме все часы неверны? Как бы то ни было, вы потерпите, я скоро кончу. Он «терпел», безмолвно ожидая. За то короткое время, что прошло со дня его поступления на службу к Лэтта, в нем замечалась перемена, еще более разительная и глубокая, чем в комнате вокруг него, и перемена иного характера.

Мэт смотрел на нее как завороженный, не думая о ее словах, которые он едва ли слышал, не видя ничего, кроме ее крепких грудей, так красноречиво выступавших перед его глазами благодаря ее позе, да мелких золотых веснушек (не им одним замеченных), сбегавших по прямому носику до мягкого округленного изгиба вздернутой верхней губы. В эту минуту он понял, что жаждет Нэнси, хоть и боится взять ее, и, заглядывая глубоко в ее темные глаза, ощутил какой-то бессознательный трепет, толкавший его на стремительные действия. Он невольно пробормотал: – Нэнси! Нэнси! Ты дьявольски соблазнительная женщина! На секунду манящее выражение ее лица сменилось гордым удовлетворением. – Я это тоже начинаю замечать, – сказала она вполголоса. – И следующему мужчине, который возьмет меня, я уже не достанусь так дешево, нет! Затем сразу же изменила голос и шепнула умильно: – Так как же насчет концерта, Мэт? Участвует семейство Маккельви; они такие замечательные артисты! Мне до смерти хочется немного развлечься! Мы с тобой отлично можем улизнуть на этот концерт. Нам всегда так весело вдвоем, а на концерте будет еще веселее. Сведи меня туда, Мэт, хорошо? Чувствуя, как ее дыхание тепло и интимно овевает ему щеку, Мэт пробормотал странным, не своим голосом: – Ладно, Нэнси! Сведу! Сделаю все, что ты захочешь, только слово скажи. Он был вознагражден улыбкой. Нэнси легко спрыгнула со стола и чуть-чуть коснулась его щеки кончиками пальцев. – Значит, решено! – крикнула она весело. – Как мы чудесно повеселимся! Предоставь все мне – билеты и все остальное. Мы условимся встретиться в ратуше, но обратно ты меня проводишь. Идти так далеко и темно, – добавила она лукаво. – Я боюсь одна возвращаться домой. Мне может понадобиться твоя защита.

Когда он с весьма независимым и равнодушным видом отошел от шкафа, Нэнси заложила руки за голову, словно для того, чтобы удержаться в наклонном положении, и усмехнулась ему в лицо все той же легкой, загадочной усмешкой. – Подойдите на минутку ко мне, Мэт, – шепнула она наконец. Он, нерешительно глядя на нее, подошел к столу, на котором она сидела, но двигался так медленно, что она прикрикнула на него: – Ближе, мой милый, ближе. Я вас не укушу. Мэт подумал, что охотно подвергся бы такому приятному наказанию: уж очень хороши были ее белые ровные зубы, сверкавшие из-за красных улыбавшихся губ – губ, которые тем ярче алели на бледном лице, чем ближе он наклонялся к ней… – Вот это другое дело, – сказала она наконец. – Побольше огня, Мэт! Знаешь что, твой отец поступает как дурак, оставляя такую молодую парочку, как мы с тобой, одних в этом скучном доме, где время тянется так медленно. Будь у него хоть капля здравого смысла, он бы никогда этого не допустил… Я уже столько дней не выходила никуда – только за покупками, – а ему и в голову не придет свести куда-нибудь девушку повеселиться. Послушай, что я тебе скажу, Мэт. Завтра в городской ратуше концерт, – зашептала она, пленительно взметнув темные ресницы, – почему бы нам с тобой не отправиться туда, а? Он ничего не узнает, а деньги на билеты я из него как-нибудь да выужу.

– Люблю ваш острый язычок! Вы, если захотите, можете так отделать человека, что он не обрадуется. – Я все могу, – ответила она многозначительно. Как она разжигала в нем кровь, эта бесстыдная кокетка, которая целиком принадлежала его отцу и благодаря этому табу была совершенно недоступна для него! – Вы знаете не хуже меня, Нэнси, что мое устройство – только вопрос времени, – сказал он серьезно. – Я на очереди по крайней мере в шести местах. Первая освободившаяся вакансия будет предоставлена мне. Не могу же я всю жизнь сидеть в этой проклятой дыре. Здесь меня ничто не удерживает с тех пор… с тех пор, как умерла мама. Но скажу вам прямо – мне будет тяжело расстаться с вами. – Я вам поверю тогда, когда вы получите место, Мэт, – бросила она колко. – Вам не следовало бы позволять старику так запугивать вас. Умейте за себя постоять! Больше доверяйте своим силам! По-моему, вам бы нужно женщину с головой на плечах, которая бы вас подтягивала и учила быть напористым. – Со стариком я еще поквитаюсь, – заверил ее Мэт мрачно. – Будет и на моей улице праздник. Он мне заплатит за все обиды… – Он помолчал и прибавил с добродетельным негодованием: – Да и за все, что терпела от него моя бедная мать. Впрочем, он скоро окончательно сопьется. Нэнси не отвечала. Закинув назад голову, она созерцала потолок, выставив напоказ свою красивую белую шею и так изогнувшись всем телом, что юбка ее поднялась чуть не до колен. – Говорю вам, вы напрасно растрачиваете на него свою молодость, – продолжал, волнуясь, Мэт. – Он просто здоровенный, злющий бык. Смотрите, как он мучает Несси этими уроками, не давая ей вздохнуть. А что он сделал с мамой! Не стоит он вас. Неужели вы этого сами не видите? Нэнси внутренне разбирал смех. – А я не из пугливых, Мэт. Сумею за себя постоять. У меня есть кое-какие свои мыслишки на этот счет. Так, секрет, который знают только Нэнси да я, – шепнула она игриво. – Какой? – жадно допытывался Мэт, возбужденный ее кокетством. – А это я вам скажу когда-нибудь, если будете паинькой. – Нет, скажите сейчас, – настаивал Мэт. Но она не соглашалась. Отрицательно покачав головой, посмотрела на часы и промолвила: – Ого! Я так и думала, что пора ставить обед на плиту. Я должна помнить о своих обязанностях и не забывать, для чего я взята в дом, иначе меня прогонят. Вы, вероятно, как всегда, будете завтракать в городе? Мэт тоже взглянул на часы, чтобы определить, сколько времени он еще может безопасно оставаться здесь, прежде чем улизнуть из дому во избежание встречи с отцом. Со смерти мамы он придерживался такой тактики – всеми способами уклоняться от встреч с отцом. – Да, я уйду. Вы знаете, когда я сижу с ним за столом, у меня кусок застревает в горле. Не от страха, конечно, – потому что он так переменился, что и слова мне не скажет никогда, но чем меньше мы с ним будем сталкиваться, тем спокойнее для всех. С моей стороны это простое благоразумие.

– Да вы меня не слушаете, егоза вы этакая! – воскликнул вдруг Мэт. – Какой смысл мужчине тратить даром слова и силы, если хорошенькая девушка не уделяет ему никакого внимания? А еще требовали, чтобы я вам все описал! – Так вы находите меня хорошенькой, Мэт? – спросила она, продолжая мечтательно смотреть на него, но незаметно придав взгляду обольстительное выражение и принимая вызывающе соблазнительную позу. – Ну конечно, Нэнси! – горячо воскликнул Мэт, и лицо его просияло. – Вы просто картинка. Ужасно приятно, когда в доме имеется такая девушка, как вы. Я об этом всегда думал с того дня, как вас увидел в первый раз. – В тот день вы вели себя как скверный мальчишка, – продолжала Нэнси задумчиво. – Но с тех пор вы очень исправились. Когда я пришла сюда, мне казалось, что вы как будто боитесь со мной разговаривать, но теперь я вижу, что все прошло, и ничуть об этом не жалею… А интересно, что сказал бы ваш отец, если бы знал об этой перемене. Мэт приподнялся было, собираясь подойти к ней, но при ее последних словах блеск в его глазах сразу померк, и, снова приваливаясь спиной к шкафу, он сердито отозвался: – Не понимаю, чтó такая молодая женщина, как вы, может находить в угрюмом, сварливом старике. Вам нужен мужчина помоложе. – Но в нем большая сила, Мэт, – возразила она, словно размышляя и по-прежнему притягивая его взглядом. – И мне нравится, что эта сила мне покорна. Он теперь у меня шелковый. Однако прошу не забывать, – добавила она, тряхнув головой и меняя тон, – что я здесь только экономка. – Да, – сказал Мэт с горечью. – У вас большой пост! Вы здесь прочно и хорошо устроились, Нэнси!

– Да не может быть, Мэт! – ахнула Нэнси, от удивления широко раскрывая глаза. – Ну и чудеса вы рассказываете. Подумать только – чтобы люди поклонялись коровам! – Разные бывают коровы, Нэнси! – лукаво подмигнул Мэт, но тотчас добавил уже серьезнее: – Это еще ничего. Я и не такие вещи там видел. Всего не расскажешь, Нэнси. Вам бы следовало попутешествовать, как я, и вы бы насмотрелись на такие чудеса, которые вам и во сне не снились. А есть места еще прекраснее Индии, где и климат лучше, и москитов меньше, а живется так же свободно. Пока он говорил, увлеченный собственным красноречием, Нэнси осторожно поглядывала на него. Видела стройную фигуру в опрятном коричневом костюме, подкупающее изящество всей его внешности, бледное лицо, выражавшее слабодушие, в котором не было, однако, ничего отталкивающего, и удивлялась про себя, как она могла испугаться и бежать от него при первой их встрече. За те полтора месяца, что прошли с похорон миссис Броуди (после которых Нэнси официально была водворена в качестве экономки в дом Броуди), она мало-помалу начала благосклонно относиться к Мэту, защищать его перед отцом, предпочитать легкий разговор с ним угрюмому молчанию и неохотным односложным репликам ее пожилого любовника.