Глава 5

После ужина, восхитительного, как обычно (Мириан всегда держала отменных поваров), приняв ванну, Лота завалилась на диван со свежим журналом мод (по-моему, материализовавшимся из воздуха, хоть она и щебетала что-то о любезной соседке по столу) и заявила, что не в состоянии шевельнуть ни рукой, ни ногой. Я, напротив, находилась в возбуждённом состоянии духа, не приглушённом ни поездкой, ни наступлением вечера. Устав мерить шагами ковёр от окна до двери, я решительно заявила, что пойду дышать свежим воздухом, благо, прогулки перед сном полезны для здоровья. Лота посмотрела на меня с неподдельным ужасом и кротко кивнула.

Темнело, Ские погружался в сумерки. Не прозрачно-голубые, весенние, не бархатно-синие, зимние, а сочно-лиловые, осенние, прочерченные блестящими лучами шпилей, позолоченных заходящим солнцем. Улицы были чисты и пустынны. Накануне праздника все спешили хорошенько отдохнуть и выспаться. Одно за другим гасли окна, стихали звуки. Редко-редко мне навстречу попадался прохожий, торопящийся или домой, или в гостиницу. Вечерние прогулки в Ские не в моде. Гуляют днём, по ровным дорожкам центрального парка (две аллеи, три скамейки), чинно раскланиваясь со знакомыми. Я же люблю сумерки, не день и не ночь, время кошек и мечтателей. И не свойственных людям поступков.

Я кружила по улочкам без цели, старательно не думая ни о чём, наслаждаясь видом разноцветных булыжников мостовых. И поняла, что обманывала себя, лишь уткнувшись в щит с изображением краснощёкого пьяницы со сползающей с плеши короной. «Приют старого короля» подмигивал мне рядами светящихся окон. Остановившись, я возмутилась. Честное слово, не хотела здесь оказаться! Я и дороги сюда от «Ключа» раньше не знала! Но факт – вещь упрямая. Отругав себя, как я того заслуживала, немедленно развернулась и почти бегом поспешила обратно.

Мой путь лежал, конечно же, в обход парадного входа, мимо открытой террасы ресторанчика с несколькими вытащенными на свежий воздух столиками и плетёными креслами, в которых сидели люди… Странно как-то сидели. Один из них держал руку с кувшином над стоящим перед ним стаканом – причём стакан был пуст, а наклон кувшина заставлял усомниться, что из него вообще что-нибудь выльется. Женщина рядом с ним упорно смотрела на кусок рагу, насаженный ею на вилку, но явно не собиралась положить его в рот или на тарелку. Ребёнок свесился через ручку кресла, потянувшись за упавшим лакомством. Я подошла поближе, терзаемая нехорошими предчувствиями.

Они были живы. Это заставило меня вдохнуть воздух, до того ставший вдруг слишком густым. Опять Заклятие Покоя. Наложено мастерски, аккуратно по границе «Приюта», чтобы удостовериться в этом, мне пришлось досконально обследовать нижний этаж. Застывшие люди производили жутковатое впечатление, но я запретила себе до поры до времени поддаваться панике. Затем методично обошла все номера и холлы, насмотревшись такого, от чего нормальные девушки давно валялись бы в обмороке.

То, что я искала, обнаружилось довольно быстро. Ожидаемо пустую комнату со свежевыломанной дверью. Следов сопротивления не было, да и быть не могло: Заклятие Покоя одинаково хорошо действует как на людей, так и на итлунгов. Разбросанных вещей – тоже, поскольку обзавестись ими не было времени. Больше для очистки совести я обошла оставшиеся комнаты, убедилась в отсутствии Орри и Рэя и вернулась к исходной точке. Мне необходимо было подумать. Опустившись на один из скрипучих плетёных стульев, я прикрыла глаза.

Итак, наш маскарад оказался бесполезен. Итлунга с приятелем (не без помощи магии) выследили и забрали с собой, в очередной раз погрузив в небытие. Сделал это Керт или вмешалась иная сила, определить невозможно. И не нужно. Вопрос, который мучил меня, заключался в другом: что в этой ситуации делаю я? Зачем, вместо того чтобы смотреть сладкие сны, торчу в этой гостинице? Ладно, раскопать Орри меня заставило неуёмное любопытство, притащить его домой – крошечная капля сострадания, помочь ему – следствие первых двух поступков. Но какой леший занёс меня сюда? И Орри, и Рэй мне чужие. Я не в курсе их целей, не знаю их самих, неизвестно даже, правильно ли я поступила, приняв участие в их судьбе. Они могут оказаться кем угодно, в том числе и преступниками. Почему же мне не успокоиться, не проверив, что с ними?!

Стеклянные глаза мирцри.

Мягкие шаги шести лап, пушистая кисточка хвоста. Скользящие в полумраке Ле́са тени. Нечто. Неподвластное, величественное, непостижимое, вне человеческих передряг, над нашей суетой и мелочностью. Торжественное, как сам Лес, всеобъемлющее, как воздух. Легенды, будоражащие воображение, редкие живые встречи, о которых с благоговением рассказывают детям и внукам. Сколько помню себя, мирцри считались божествами Ле́са, явление которых приносило людям удачу и просветление. Существующие не рядом с нами, а над нашей жизнью, в своих мире и времени, чей век невозможно измерить, и не было ещё того, кто смог бы их постичь.

Зато нашёлся тот, кто захотел и смог их покорить. Лишить воли, заставить служить, подобно скотине, словно мало ему подчинённых людьми животных, взятых с собой во время Переселения. Человек – или итлунг, невелика разница, – посягнувший на мирцри, мог сделать это из самых достойных побуждений, только суть от того не меняется. Мы стремимся всё подчинить своей воле. Конечно, единственно ради всеобщего блага! Но есть нечто, чего мы не должны касаться – никогда, ни с какой целью! Например, мирцри.

И я – я не Орри с Рэем пытаюсь помочь. Я выступаю против того, кто собирается обесценить тысячелетнюю тайну Авендума. Хватит того, что мы утратили половину нашего прошлого – прошлого итлунгов, которого почти никто не помнит. Их древний певучий язык, из которого созданы Заклинания, вытеснен более простым человеческим. Кто говорит на нём сейчас? Жрицы древних Храмов да жалкая сотня магов, и те в большинстве случаев заучивают руны наизусть, не понимая смысла! Их легенды и песни забыты, обряды не соблюдаются – самими же итлунгами, настаивающими на своей исключительности и постепенно её теряющими. Вынужденные бороться за выживание, они подстраиваются под тех, с кем им приходится соседствовать. Перенимают наши привычки, перекраивают свои имена. Почему произошло так, а не иначе, почему в мире, состоящем из двух половин, одна за тысячу лет умудрилась освоиться и процветает, а вторая вымирает? Этого мы уже не узнаем. Но нельзя осквернять ещё и мирцри, низводя их до положения скотины!

Я не позволю.

Поднявшись со стула, я окинула взглядом застывших людей, на секунду сосредоточилась. Заклятие соскользнуло легко и мягко, словно лисья накидка с плеча. Женщина положила в рот кусочек рагу и поморщилась – блюдо безнадёжно остыло. Ребенок заёрзал в кресле. Никто ничего не заметил, я же не стала кричать во всеуслышание, что не снятое вовремя Заклятие Покоя может иметь определённые последствия. Со смертельным исходом. По счастью, действовало оно недолго и повредить никому не успело.

Оставшись незамеченной, я пошла обратно, решительно и целеустремлённо. Мириан всё так же чопорно восседала за стойкой, хотя просторный холл «Ключа» давно пустовал и вряд ли на ночь глядя ожидались посетители. На моё позднее появление бесстрастная хозяйка гостиницы никак не отреагировала, лицо её было по-прежнему застывшим, словно маска. Много раз я врывалась, влетала, впархивала и вползала в «Ключ», но неподвижность этих черт не менялась, приди я глубоким вечером, среди ночи или под утро. Сегодня я нарушила обычный маршрут – мимо конторки, через холл, наверх по лестнице, вприпрыжку через ступеньки. Нарушила я его потому, что в Ские могла довериться только этой странной неразговорчивой женщине, с которой много лет подряд обменивалась лишь скупой парой слов.

– Ми́а-ир-И́ан, – сказала я, – мне нужна твоя помощь.

Некоторое время она буравила меня бездонными карими глазами, неестественно огромными на худощавом лице. Затем плавным жестом указала на стул рядом с ней. Я села, не отводя от неё взгляда.

– Какая? – спокойно спросила она.

– Мне нужно отлучиться. Присмотри за Лотой. Я могу задержаться. Если она спросит, где я, ответь… что угодно, лишь бы она не бросилась меня искать и не кинулась бы к отцу, а главное, не подняла бы панику.

Наводить панику Лота умела. При одной мысли об этом по коже поползли мурашки. Но Мириан, Миа-ир-Иан, своим невозмутимым видом успокоит кого угодно, даже Лоту. Даже если скажет, что я сбежала с проезжим наёмником и стала его женой в ближайшем Храме или пошла пешком в Арвáнди, дав благочестивый обет. По мне, так любая ахинея из уст Мириан прозвучит вполне правдоподобно.

– Во что ты ввязалась на сей раз, Арин? – прервала мои размышления Мириан, и я честно ответила:

– Сама толком не знаю.

Она коротко кивнула, да так и осталась сидеть, глядя в натёртый до блеска пол и на подол бархатного лилового платья. Я восхищалась ею. Из сотен моих знакомых лишь мой отец и она могли столь спокойно реагировать на мои сумасбродства, не пытаясь лезть в душу и выспрашивать то, что самой мне было неведомо.

– Это Неда? – нарушила молчание Мириан.

– Нет, – догадалась, о чём она, я. – Неда только сказала однажды, что тебе можно доверять.

– Тогда откуда ты узнала?..

Я вздохнула, одинаково не желая ни врать, ни говорить правду. К сожалению, первое не оставляло мне выбора.

– У меня врождённые способности. Я умею определять, кто передо мной – человек или итлунг, и иногда угадываю имена последних.

– Иногда?

Я вздохнула ещё горше.

– Всегда. Это приходит само. Смотрю на собеседника – и понимаю, как должно звучать его подлинное имя.

Мириан дохнула мне в лицо:

– Неда знала?

***

Вечер. В камине затухают, тихонько потрескивая, угольки. Лампа на столе бросает жёлтый круг света на раскрытую книгу. «Азервийли́ни», седьмая книга песен. Написанная, конечно же, выцветшими от времени итлунгскими рунами. Я вожу пальцем по витиеватым строчкам, упрямо разбирая старые письмена. «И долгий взгляд дарит она, но нет во взгляде том прощения…»

– Неда, – канючу я, – как это – нет прощения?

– Значит, не может простить. Читай дальше, Арин.

– Почему не может? – не отстаю я.

Читать я устала, песни длинные и, на мой вкус, безнадёжно унылые. Даже любовь в них – самая страшная беда, которая только может случиться с человеком. То есть с итлунгом, конечно.

– Потому, что прощать непросто, – Неда снисходит до того, чтобы оторвать взгляд от шитья, разложенного на её острых коленях, и обратить на меня внимание. – Есть вещи, которые простить нельзя. Продолжай.

Но мне попала вожжа под хвост, как говорит отец. Всё что угодно, только не послушание. Я фыркаю.

– Почему же тебя назвали всепрощающей?

Неда вздрагивает, пяльцы стукаются об стол.

– Кто тебе сказал?

– Никто. Это легко. «Ней» – прощение, «Ди́а» – всё. Ней-ид-Диа, прощающая всё, всепрощающая.

– Ты забыла «ид», – спокойно произносит Неда.

– У-у-у. Частицы ничего не значат.

– Значат, – сурово сдвигает брови няня, – «ид» – четырнадцатая в списке. Означает «отказавшаяся от себя». Завтра возьмёшь Основную Книгу Имён и выучишь все тридцать частиц.

Глаза у меня лезут на лоб, а рот недовольно кривится.

– Все?! Это слишком тяжело! Там текста страниц сорок, да ещё и мелкими рунами!

Неда усмехается, складывая рукоделие в шкатулку.

– Не труднее, чем читать имена. Особенно скрытые.

Её мягкие загорелые руки аккуратно и неторопливо собирают иголки, сматывают разноцветные нитки, сворачивают лоскутки.

– Раз уж ты – Читающая, так уж будь добра читать правильно.

Радость мешается во мне с досадой от предвкушения нуднейшей зубрёжки. Первое пересиливает: я касаюсь края её передника.

– Неда, а я верно угадала твоё подлинное имя?

Она разворачивает меня к себе спиной, частым костяным гребнем расчёсывает спутавшиеся за день волосы и заплетает их на ночь в косу – процедура болезненная, но я терплю в ожидании ответа. И дожидаюсь.

– Читающие не угадывают, Арин. Они знают.

***

– Знала, – отвечаю я Миа-ир-Иан.

Красивое имя. Но совершенно ей не подходящее. «Миа» – рассвет, «Иан» – мягкость. Частица «ир» – самая распространённая из списка, заученного мною благодаря Неде, и переводится она как «притягивающий, влекущий». Манящая мягкость рассвета. Складывается впечатление, что имена итлунгам даются по злой иронии. А может, в шутку. Самая необъятная толстушка в Скируэне с хутора Гдо́ни (да-да, встречаются среди итлунгов и такие!) щеголяет имечком «Гибкая ива, ласкающая взор». Хорошо, что для всех прочих она – Лаи́н и ничего больше. Читающих во все времена – двое-трое на весь Авендум. Мы старательно скрываем свой дар. Почему? Вы не поверите, до чего выразительными и не соответствующими занимаемому положению бывают итлунгские имена. Глава Ские Нилид вряд ли возгордился бы, если каждый горожанин узнал бы его настоящее имя, означающее «Крошечная тучка в вышине».

Мириан перевела взгляд на мой наморщенный нос и хмыкнула:

– Смею я чем-нибудь ещё помочь тебе, Читающая, кроме как приглядеть за юной родственницей?

С секунду поколебавшись, я спросила:

– Тебе о чём-либо говорит имя Керн-ит-Ирт?

– Интересуешься вымышленными персонажами древних Пророчеств?

– Ага, несуществующими. Настолько, что вчера в Мердене я столкнулась с ним нос к носу. Эта ожившая реликвия закопала в Лесу, словно куль с навозом, итлунга королевской крови, скованного Покоем.

Миа смотрела на меня не мигая. В расширенных зрачках отражалось моё искажённое иронией лицо на фоне красноватых светильников. Затем она слово в слово повторила слышанное мною вчера от отца:

– Ты уверена, что тебе следовало вмешиваться, Арин? Вражда между кланами итлунгов не редкость. Тебя ничто не принуждает вставать на защиту того, о ком ты ничего не знаешь.

– Меня попросили.

– Кто?

– Лошади Керта.

– Кто?!

– Лошади. Симпатичные такие, пятнистые, шестилапые, остроухие. С подавленной волей и затуманенными взорами. Так тебе знакомо имя Керн-ит-Ирт?

Она сжала руки так, что побелели костяшки пальцев.

– Только легенда, Арин. Об итлунге с именем предателя, чьё появление предсказано Лиэйралем. Но ты же знаешь, это пророчество признано ошибочным. Оно страшное, потому что…

Потому что «…не станет ни людей, ни итлунгов, и всё, во что вы верили, окажется ложью…».

Я рывком поднялась со стула, словно испугавшись невольно прозвучавших в голове жестоких строк. Моя тень скакнула вверх, через поникшую Мириан, через стойку, на цветные плиты пола.

– Мне пора, Миа. До встречи.