Мечи звенели, как крик ласточки, словно из другого мира, движения были одновременно и сверхмедленными, и быстрыми, как пуля. Он был сильнее, он был быстрее. Оставалось совсем немного. Они держались еще за счет двойных ударов и правильной позиции, постоянно угрожающей ему из двух точек. Это не давало ему завершить удар. Но время истекало. Было не страшно. Просто была битва. Нельзя сказать, что Мигель не думал ни о чем. Нет. Совсем нет. Его было двое. И тот второй, думал о Марисол. О городе. О Валентине.

Марисол была нежной. И та вторая Марисол излучала эту нежность. К дедушке, к псу, к брату, ко всем жителям города, к Исабель и ко всем, о ком она слышала столько. Даже к медведю.

Но времени почти не осталось. Он был сильнее. Он медленно повернулся на пятках и едва заметно поправил положение своего меча. Он знал, что будет последняя атака. Он был спокоен. Уже спокоен. Лишь ненависть свою он не смог замаскировать ничем.

«Проклятый старик!» – прошипел он.

Но тут странный треск послышался справа от застывших перед последней схваткой воинов. Двух уже почти не детей и одного уже совсем не ребенка. Которые замерли перед последней атакой. Это было как лавина, как камнепад, как обрушение той стены, от которой бежал Мигель. Ветви раздвинулись и большой красивый, как в сказке, олень буквально смел Тень с его места. Сомбра отскочил метров на десять и не успел подняться, как был отброшен еще на столько же. Он поднял взгляд на стоящего в пяти метрах оленя, опустившего рога и готовящегося к прыжку и вдруг вихрем взмыл в небо. Он был ранен. Или как минимум ушиблен. Его тень, шатаясь удалилась из виду и растворилась за кронами. То ли отдаленный гром, то ли стон, то ли рык прокатился по небу.

Мигель бросился к сестре. Она стояла с поднятым мечом. Ее глаза светились, и кольцо на руке било лучами во все стороны. Ни тени страха или отчаяния не было в ее взгляде. Только нежность и странный пронизывающий пространство взгляд, сфокусированный словно на чем-то там, за стеной леса. На ней не было шрамов. Лишь большая прядь волос с правой стороны была отрублена. Мигель был весь в крови. Боли он не чувствовал.

Олень стоял в десяти метрах между деревьев и смотрел туда, где исчезла тень. Он не имел клыков. Не имел невесомости и скорости белки. Он был здесь, в этом мире, большой и красивый. И его сила была совсем не в этом.

– Марисол опустила взгляд на Мигеля, на оленя, потом снова на брата и тихо сказала: «Он имеет намерение победить! Он знает намерение победы. И его намерение нельзя отнять у него! Этому сможем ли мы научиться, Мигель?»

Мигеля начало лихорадить. Нервы дали о себе знать.

Олень медленно прошел рядом с ними и пошел в сторону верхнего дома. Вся троица вскоре вышла на поляну. Дедушка сидел на пороге и курил трубку. Олень остановился на поляне и Исабель подошла к нему. Она положила ему руку на лоб и потом наклонилась щекой к его голове. Они постояли так немного и олень, взмахнув рогами, унесся в лес. Исабель взяла мальчика за руку и повела в дом. Хотя мальчик ли был теперь этот юноша? И дело не в окрепших плечах и твердой мужской походке, и не в прямой осанке. Это был совсем другой взгляд. Не того, вырвавшегося из стены тумана, ребенка.

Поэты-кордебалеты

Раны Мигеля не были такими уж глубокими. Дедушка сделал какой-то настой из трав. Еще чего-то, Исабель наложила повязки. Боль уже не чувствовалась. Но голова иногда чуть кружилась, и в какой-то такой момент ему показалось, что он слышит, как кто-то тихо читает молитвы. Мигель встряхнул головой.

– Готовы ли мы? – спросил он, пока Исабель доматывала его руку.

– Готовы ли вы? – спросил дедушка?

– Готова ли я? – спросила Марисол.

– Готов ли борщ? – спросила Исабель.

Все посмотрели на дедушку, кроме Исабель.

– Я не знаю? – задумчиво произнес дедушка, – Может все не так однозначно…

Повисла пауза. Дети смотрели на него замерев, затаив дыхание.

– Свекла вариться дольше картошки. Но некоторые любят хрустящую. Поэтому…

Но ему не дали договорить, Мигель затянул «Нуууууууууу!», Марисол полезла за ромашковым веником, дедушка ретировался на другую сторону стола и оттуда стал говорить о неоднозначности кулинарии в вопросах свекольных супов. Добраться до него с ромашкой не получалось, потому что он перемещался. Мигель уже смеялся. Грустно, но смеялся.

Вдруг Марисол замерла. Дедушка открыл широко глаза.

– Дедушка, – вдруг выпалила Марисол, – Это ты был?

– Почему?

Мигель загнулся от смеха. Он совсем забыл про свои раны и про весь этот дневной кошмар.

– Уууууууууууууууууу! – затянула Марисол, – Ты или не ты?

– Где?

– Тут!

– А что ты ромашкой! Давай! Я и тут тебя пижмой склоню!

– Уууууууууууууууу – взвыла Марисол! – Какой пижмой! – и снова ринулась в атаку.

Дедушка перемещался. Достать его пока не получалось.

Мигеля совсем отпустило.

– Ты или не ты? – кричала ему Марисол.

– Ну, я думаю, это как со свеклой, – сказал дедушка и замер, посмотрев вверх, – и казалось сам удивился своему тезису.

– Да?

– Думаю, да.

– Уууууууууууууууууууууууууу! Все не понятно!

– Вот! – сказал дедушка, – Почему? – он с вызовом обратился к девочке.

– Уууууууууууууу! – завыла Марисол и пошла в ромашковую атаку уже по полной.

Кружения вокруг стола прервались четким: «Все! Суп!» Исабель внесла борщ. Он дымился, парился и пах так, что все сразу забыли все и стали драться за тарелки.

– А что это за Церкви? – спросил вдруг Мигель.

Все замерли с ложками и посмотрели на него.

– Какие? – спросил дедушка.

– За рекой.

Марисол посмотрела на дедушку, фыркнула и сказала:

– Церкви заречные!

– Маковки беспечные! – добавил дедушка.

– Нету к ним мосточка! – добавила Марисол.

– С красного лужочка! – добавил дедушка.

Исабель смотрела с интересом.

– Хмммммммм! – протянул Мигель – Поэты-кордебалеты! – но задумался.

Исабель тоже прыснула смехом, хотя продолжала с интересом смотреть на Мигеля.

Ласточка мелькнула за окном, коснулась крылом стекла, и едва-уловимый писк донесся словно из ниоткуда.

Мигель почувствовал, что очень хочет спать и вспомнил первый день в верхнем доме. Когда Исабель уложила его на кушетку, сложив меч и лук. И он посмотрел на нее. Она тихо, но очень ласково улыбнулась, взяла его за руку и уложила на кушетку. Голова поплыла в сон, а на том конце шел непримиримый диспут о том, кто, где, когда и почему был и о влиянии свеклы на расположение объектов, вперемешку с цветочно-травными стычками. Потом прилетела ласточка и стала кружить над ним. Молитва стала слышна сильнее, громче, и удивительный старичок спокойно стоял у красивой иконы, которую Мигель не мог рассмотреть. Ее изображение расплывалось. А ласточка кликнула, и он проснулся в пустыне. Справа была стена и какие-то руины. Медведь шел вдоль стены тумана, и он крикнул ему. Медведь сказал: «Не сдерживай удар, отпусти его». «Мы обязательно встретимся!» – закричал ему Мигель. Ласточка позвала, и он хотел побежать за ней, но вдруг увидел всадника на белом коне. Он скакал на горизонте красно-желтой пустыни и никак не мог оказаться ближе самого горизонта. И что-то очень нежное он почувствовал к нему, родное, но вдруг звук рушащейся стены разорвал пространство, и он рванулся что есть силы. Было не просто страшно! В жилах похолодело, а в висках застучало, и он уже почти пропал под этой стеной, но ласточка пискнула и коснулась его крылом. И он оказался дома. Кто-то беседовал на кухне, и он встал и тихонько стал подкрадываться к ним. «Они найдут ключи, но это не столь важно», – произнес хрипловатый мужской голос. «Бедная моя принцессочка! Ну, где же она?» – ответил женский молодой голос. «Думаю, что с принцем! Надеюсь, что так», – ответил мужской голос. «А где же Армандо? Бедный закованный Армандо! Ученый Армандо! Нежный и добрый Армандо! Но он же рвал любые цепи». «Да. Ты это принцу расскажи!»

Мальчик тихо вышел на кухню и встал у двери. Крепкий мужчина с длинными светлыми вьющимися волосами сидел слева. Молодая женщина с короткой стрижкой стояла у печки, облокотившись на нее плечом. Они спокойно взглянули на мальчика.

«Он идет вдоль тумана!» – сказал вдруг Мигель. Но голос его показался ему очень странным. Он напугал его. Они спокойно смотрели на него, однако его фраза заинтересовала их. Они ничего не ответили.

«Что же с моим голосом?», – подумал Мигель и вдруг очень заволновался, заметался, но ласточка едва-слышно пискнула, и он оказался у старичка.

«Вот же волнения разные ненужные», – сказал он и продолжил молитву.

«А дядя Сережа где?» – вдруг спросил Мигель.

«А он вот же», – тихо сказал старик и показал вперед.

На поляне, в окружении густого-густого леса сидел Дядя Сережа и смотрел куда-то за лес и на руки свои. Он что-то вырезал своим кинжалом. Но его позвать Мигель не мог. И вдруг рыбка плеснулась, и круги стерли все, и он почувствовал, что кто-то держит его за руку и тихо гладит по голове. «Исабель» – понял Мигель и подтянул колени к груди. Шрамы саданули, но ненадолго.

Первый полет

Мигель тихо открыл глаза, Исабель сидела с ним на кровати, держа его руку. Она была в сером платье, и ее густые темно-рыжие волосы были собраны сзади. Она была спокойна и смотрела на мальчика очень бережно, но думала о ком-то еще. В ее глазах кроме нежности к мальчику, была еще совсем другая грусть. Грусть о ком-то еще. Мигель заметил это, и он почти угадал, о ком она грустит. Что-то почти коснулось его своей очевидностью, но потом рассеялось, как круги от рыбки, как крик ласточки за окном.

Мигель чувствовал себя маленьким и жмурился словно он еще спит.

– Открывай глаза, здоровяк. Сколько там у тебя еще кубометров?

– А мы будем учить уроки?

Они каждый раз увлеченно погружались в изучение языка. И с таким увлечением у них дело продвигалось довольно быстро.

– Обязательно! – улыбнулась Исабель!

Юноша встал и, потянувшись, пошел к двери, набросив куртку и ощупывая перебинтованные места.

Марисол в ходе упорных цветочно-пижмовых баталий выгнала дедушку с его кровати, потому что «Там мне очень было хорошо, а ты сиди рядом!». Но дедушка пошел курить трубку, а Мигель уже сопел в кровати. Исабель отошла от него и ушла куда-то, взяв меч.

Марисол не хотела, чтоб она уходила, но ничего не сказала, и Исабель обернулась на нее из дверей и улыбнулась.

На дедушкиной кровати было очень тепло и уютно, и девочка услышала зов ласточки сразу, как только закрыла глаза. Она уже стояла посреди полянки с густыми цветами, и ласточка сделала полукруг, облетев ее сзади, и своим едва-слышным зовом потянула ее за собой. Марисол подумала, что ей тоже надо такие тонкие крылья и открыла их, и полетела вслед за ласточкой. И они пошли кружиться над полянкой, над лесом, выше в синее небо, и это так увлекло ее, что она стала кружиться и кувыркаться, пикировать и взмывать над облаками. Но ласточка позвала ее снизу и Марисол увидела дорогу. Всю дорогу. Слева лес, справа красная пустыня, вверху огромный мрачный черный замок, внизу город. Лес тянулся до горизонта, собственно, как и пустыня, только где-то на ее краю похоже была стена. Стена тумана и ее сердце чувствовало, что кто-то там есть. А глядя на город, с его терракотовыми крышами, она вдруг вспомнила о Валентине. И ей очень захотелось увидеть ее и поблагодарить за что-то. И вдруг она оказалась в магазине. Точнее в смежной с ним комнате, где за столом сидела одинокая Валентина и читала какое-то письмо. И слезы блестели в свете свечи в ее глазах. Марисол подошла к столу и Валентина подняла взгляд на нее. Она взглянула на девочку и грустно покачала головой. Марисол не была уверена, что она видит ее. Ласточка пискнула и позвала Марисол. Марисол вспомнила о своих крыльях и вышла во двор. Там она расправила их и полетела все выше. Но ласточка позвала ее извне, и она оказалась в тихой комнате со старичком. «Я не буду драться на пижме», – сказал он, посмотрев на нее. Он протирал пыль на всех иконах и прочих поверхностях. «Да ну». Марисол засмеялась и не могла остановиться. «Я не буду!» – смеялась она, но он ей сказал: «Вот дядя Сережа спит. Пусть спит. Так он мало спит. Все рвется. Дорвется чувствую я! Не буди его» И Марисол увидела дядю Сережу. Он едва помещался на узенькой лавочке в углу, накрывшись маленьким тулупчиком, который ему едва попу закрывал. «А что он тут спит?» – спросила девочка, – «У него же есть комната». «Говорит, он тут хочет, пока я тут дела всякие прибираю. А ты что к роднику не ходила?» «Нет дедушка». «А как же принцесса?»

Ласточка позвала, и девочка уже летела куда-то над лесом, и снова черный замок возвысился в конце дороги. И ей показалось на мгновение, что кто-то там очень ждет ее. Кто-то очень светлый и сильный. И очень нужный и ей, и всем. Но в этот момент, что-то угрожающее и страшное коснулось ее сознания. И этого другого она точно знала. Он был где-то в замке, во флигеле, в небольшой комнате с камином и лишь почувствовал ее. Но сквозь детский панический страх в ней вдруг мелькнула другая мысль: «Боишься». И он скривился на том конце сна, но рыбка блеснула кругами – и она была уже дома. Солнечные лучики уже касались ее глаз, и Исабель уже накрывала завтрак. «Да. Что же это за сони такие тут у нас?» – сказала она. «Ой, как я поспала тут на дедушкином месте!» – подумала девочка. Хотя на кровати сидела и, потягиваясь, потирала глаза высокая сильная девушка. Это было бы гораздо точнее.

Неделя до свадьбы. Молодожены взвешивать.

Марисол побежала на улицу и у входа встретилась с возвращавшимся братом. Он уже намахался топором, и вода из колодца прямо обожгла тело. Лоб свело на третьем вылитом на себя ведре, зато по телу пошел жар. Облачка только-только зарождались на небе, а солнце уже ласкало, и птицы включили свою разноголосицу. Они шутливо столкнулись и подняли взгляд друг на друга.

– Нам пора встретиться, – сказала девушка.

– Наверное, – сказал Мигель, – нам много чего, наверное, уже пора.

Он улыбнулся грустно.

– Он в замке. И там есть кто-то еще! Кто-то очень важный для нас и для всех! И еще какой-то монстр. Но он не имеет той силы, что тень.

Марисол отвела взгляд на кромку леса, пошевеливающего мохнатыми ветвями.

– Я брежу, Мигель? – она вернула взгляд на брата.

– Мне надо догнать тебя. В этом безумстве.

– Возьми себе крылья.

Они пошли учиться. Они говорили, читали, повторяли слова и фразы, а дедушка им мешал. И Исабель так красиво читала им тексты и стихи. А дедушка говорил всякие неправильные слова. И называл их ботаниками, хморюзгами и двоечниками. Но иногда, произносил какие-то быстрые тихие фразы на том языке, которые они еще не могли схватить, а Исабель либо улыбалась загадочно, либо прыскала со смеха.

Потом они медленно двигались там, за садом с лилиями и другими цветами, и все медленнее и загадочнее становились их движения мечом.

И когда мир, казалось, застывал, доносился крик ласточки, и она касалась, пролетая, кого-то своим невесомым крылом. Или это лишь казалось.

А потом они пошли есть пирог. Кто его приготовил – было загадкой. Потому что он был еще горячим. А Исабель была с ними. А дедушка лишь обзывался на них и ходил курить трубку. Но пирог был таким вкусным, что даже Марисол замолчала совсем. Но потом Мигель прервал тишину:

– Так что же камень? Последний черный камень.

– Он был в спальне. А страна готовилась к свадьбе. И к празднику смены эпох. И оставалось всего пять дней!

– А принцесса мерила платье?

– Принцесса и принц уже все померили. У принца еще грудь перевязана была от Армандо. Ребра. Но дело не в этом. Их уже не было.

– Как это?

– Ну, так! Они были удалены.

– Куда?

– На взвешивание.

Марисол широко открыла глаза. Мигель наклонил голову чуть вбок и вкрадчиво произнес:

– То есть женились по весовым категориям тут?

Марисол еще шире открыла глаза.

– На взвешивание своего решения, – спокойно объяснила Исабель.

– На чем?

– Интересный вопрос, – заметил дедушка.

– Что ты такое говоришь, – наконец промолвила Марисол.

– О! Дети! – сказала Исабель, – Женитьба дело серьезное. Решение надо взвесить. Хорошенько. А то наженятся, понимаешь, а потом расхлебывай, с детьми причем.

– А вот вы знаете откуда дети берутся? – встрял дедушка.

– Их приносит аист – сказала Исабель.

– А на Чукотке? – задумался дедушка.

– Но они же любили друг друга! – завопила Марисол.

– Да. Это факт. Но традиция требовала. Да и польза в любом случае, охладиться. Дистанцию почувствовать. Помедитировать маленько.

– И где?

– Для местных для этого был дом специальный на роднике. Часовенка такая. Маленькая. А для приезжих – дом в красной пустыне. Вопрос в том, что в силу топографических особенностей наших тут проводить в эти места могли люди некоторые, даже многие, я бы сказала, а вот выйти оттуда самому уже не факт. То есть только, если взвесил. Правильно. А так ты на свадьбу не придешь. И невеста будет одна. И букет кидать будет бессмысленно ни назад, ни вперед. Или жених. И такое бывало.

– Это на том роднике, где Армандо принца гасил?

– Да. На том. Но там любой мог так прийти, если ему надо попить воды. Если есть потребность в воде родниковой. Но часовенку он не найдет. А невеста – да. Там не далеко. Или жених местный.

– А кто их туда отвел? – спросил Мигель задумчиво.

Марисол уже хотелось драться ромашкой, но она не находила повода. Дедушка, по-видимому, продолжал думать о детях Чукотки. Он смотрел в угол комнаты и вверх. Исабель улыбалась. Потом уже серьезно:

– Она поскакала сама. Она же невеста с кольцом. Все по-взрослому. Она молодец была, умница. Только маленькая еще. Детский поступок. Нельзя одному. По традиции нельзя. Тебя туда отводит твоя свидетельница. Так что ее Анна догнала и отвезла туда. Еда там как бы строгая, как для поста, но ее много.

– Да, – сказал дедушка, – кто же там на Чукотке? Там как взлетишь, так и зазвенишь льдинкой. А сухарей там много. Черненькие хороши!

Исабель поморщилась, отгоняя смешинку.

– А принц, – Мигель не терял интерес к рассказу.

– Он не здешний. Его Виктор отвез. Там тоже с сухарями хорошо. Но там пожоще медитация будет. Там стена, и старый древний полуразрушенный храм. Но принц не робкого десятка был, как мы уже видели.

– А вода в пустыне откуда? – вдруг спросил Мигель.

– А там туман конденсируется! – вдруг вырвалось у Марисол.

Дедушка перевел взгляд из угла на девочку.

– По ночам, – добавила Марисол и подняла брови.

Похищение камня

– И что же было?