Глава 5. Наследственный доступ

В Бюро утро начинается с очередей и обновлений регламента.

Очереди выстраиваются у стойки ресепшена: люди с глазами, в которых перемешались усталость, надежда и раздражение. Обновления регламента приходят на почту и в нашу внутреннюю систему: новые формулировки, корректировки, ещё один пункт, как правильно обозначать «переоценку прошлого».

Сегодня в рассылке документ на семьдесят две страницы: «Временный порядок доступа к логам умерших лиц для целей наследственных, страховых и реабилитационных процедур».

Лис садится за стол, открывает регламент и буквально физически закатывает глаза.

– Люблю, когда в названии уже вся боль, – вздыхает он. – «Наследственных, страховых и реабилитационных». Как будто можно сделать одну универсальную инструкцию, которая подойдёт и нотариусу, и психотерапевту.

Я ставлю кружку с чаем рядом с клавиатурой, заглядываю через его плечо. На экране таблица с новыми категориями:

Тип запроса:

Наследственный доступ.

Страховой анализ.

Посмертная реабилитация.

Научные цели (ограниченный доступ).

Каждый пункт раскрывается в сложный каскад подпунктов. Система любит дробить.

– Сегодня потренируемся, – говорит Лис. – У тебя как раз будет клиент по новой процедуре.

– У меня? – уточняю я.

– У нас, – поправляет он. – Я рядом, не волнуйся. Но хорошо, если с самого начала будешь видеть, как мир работает с теми, кого уже нет.

Клиентка приходит к нам чуть позже десяти. Невысокая женщина, лет пятидесяти, в тёмном пальто, которое кажется слишком тяжёлым для нашего климат-контроля. В руках у неё прозрачная папка, набитая бумажными документами: свидетельство о смерти, справки, нотариальные выписки. Бумага в мире, где всё давно дублируется в цифре, всегда выглядит как последняя попытка держаться за реальность.

– Здравствуйте, – говорю я, когда она садится напротив. – Меня зовут Мира, я стажёр, но ваш запрос мы будем вести вместе с куратором.

– Мне сказали, что без… – она ищет слово, – без вашего заключения нотариус не может до конца оформить. Там какие-то… расхождения.

Я открываю её дело. Система подсказывает: «Тип запроса: Наследственный доступ. Лог умершего: частично ограничен. Требуется контекстная оценка».

– Это о ком? – мягко спрашиваю я. – Муж? Сын? Родственник?

– Сын, – отвечает она. – Ему было двадцать три.

Слово «было» сглатывается почти без звука.

– Система пишет, что лог… частично ограничен, – осторожно говорю я. – Нотариусу не хватает каких-то фрагментов для проверки сделок. Вам объяснили, чего именно не хватает?

Женщина кивает.

– Говорят, – произносит она, – что за год до… – она запинается, – до гибели у него были какие-то финансовые операции. Переводы, покупки. И без полного доступа они не могут сказать, есть ли ещё долги, обязательства.

Она смотрит на меня так, будто я лично могу объявить: «Нет, долгов нет, всё чисто. Можете спокойно горевать».

– Он… – она сжимает пальцы, – он был хорошим мальчиком. Учился, работал. Играл в эти ваши игры, конечно, но кто сейчас не играет?

Она вдруг вспоминает, что мы в Бюро, и исправляется:

– В логе, наверное, всё видно. Вы же… видите.

Я открываю вторую вкладку. Система осторожно спрашивает подтверждение доступа: «Подтвердите, что запрос согласован с заявителем». Я нажимаю «да».

Лог её сына разворачивается перед нами: линии времени, цветные сегменты. Система заранее скрыла то, что относится к медицинской тайне и личной переписке, оставив то, что считается «социально значимыми транзакциями». Перед глазами суженный, служебный взгляд на человека.

– Вот, – показываю я. – Это то, что нотариус не может получить напрямую. Мы видим, что за год до… – я слегка киваю в сторону экрана, – действительно были крупные переводы.

Цифры ровно выстроились в колонке: даты, суммы, получатели.

Женщина наклоняется. Читает имена. Некоторые ей знакомы; я вижу, как мышцы вокруг рта чуть дрожат.

– Это… соседи, – говорит она. – Это он им долг вернул за ремонт. А это… он машину у дяди покупал… Мы всё это знаем. Зачем им… – она вздыхает, – зачем им это смотреть?

– Им нужно удостовериться, – объясняю я, – что нет незадекларированных обязательств. Чтобы потом никто не пришёл и не сказал: «он мне переводил, а вы не учли».

Это правда. Но в этой правде есть что-то жестокое: даже после смерти человеку не доверяют на слово. Нужен лог.

Я листаю дальше, ищу глазами то, что привело к пометке «частично ограничен». Внизу, под списком переводов, система выдаёт сухую строчку:

«Часть транзакций скрыта в связи с особым статусом получателя».

– Вот, – показываю я. – Есть операции, получатель которых имеет… особый статус. Нотариус не видит, кому именно они были отправлены.

– Особый… – женщина морщится. – Это как?

Я открываю справку для сотрудников. Там длинный абзац бюрократического текста:

«Особый статус получателя присваивается физическим и юридическим лицам, в отношении которых действуют отдельные режимы доступа (госслужба, охраняемые лица, участники спецпрограмм…»

Я опускаю глазами строку. В конце маленькая приписка: «…а также иные субъекты по решению Координационного центра и вышестоящих органов управления Архивом».

Эта приписка всегда есть, но обычно на неё почти не обращаешь внимания. Сейчас она светится как неоновая вывеска.

– Это значит, – перевожу я на человеческий, – что ваш сын переводил деньги кому-то, чья деятельность находится под особой защитой. Нотариус не может увидеть, кому именно, но его интересует только сумма и факт перевода. А нам… – я деликатно замолкаю, подбирая слова, – нам важно, чтобы вы понимали: у него не было скрытых кредитов или долгов, просто часть получателей из категории, по которой мы не можем раскрывать подробности.

Женщина долго молчит.

– Он… – она говорит очень тихо, – он всегда был за справедливость. В школе ругался с учителями, в интернете… писал. Может, он кому-то помогал. Я не знаю.

Она смотрит на экран, где числа по-прежнему стоят строем.

– Мне не нужна каждая мелочь, – добавляет она. – Мне нужно знать, что после него не останется грязи.

Я ввожу в форму пометку: «Не выявлено транзакций, несущих признаки долговых обязательств. Часть средств перечислена получателям с особым статусом, не предполагающим обратных финансовых требований».

Система тут же подсовывает шаблон: «Рекомендуется считать финансовые обязательства умершего исполненными в полном объёме». Я ставлю галочку.

– Нотариусу этого достаточно? – спрашивает женщина.

– Должно быть, – отвечаю я. – Мы отправим заключение напрямую. Вам не придётся самой объяснять детали.

Она кивает. Собирает свою прозрачную папку. Бумаги в ней шуршат, как сухая листва.

– Спасибо, – говорит она. – Я… думала, здесь будут осуждать. В городе говорят, что вы только ищете, к чему придраться.

– Мы ищем слова, – отвечаю я. – Чтобы люди могли жить дальше.

Она смотрит на меня с недоверием, но всё же немного расслабляется. Уходит медленно, как человек, который давно не расслаблял спину.

Когда дверь за ней закрывается, Лис заглядывает ко мне в кабинет.

– Ну как первое столкновение с мёртвым? – спрашивает он.

– Холодно, – говорю я. – Как будто держишь ледяную воду в руках.

Я не говорю, что часть этой воды моя собственная.

После обеда я возвращаюсь к регламенту. В текстах про «наследственный доступ» есть то, что меня интересует больше всего.

«Близкие родственники умершего имеют право инициировать запрос на расширенный просмотр логов в целях:

а) восстановления обстоятельств смерти;

б) посмертной реабилитации;

в) компенсации вреда;

г) формирования объективной исторической картины».

Каждый подпункт сопровождается списком условий, при которых это возможно. Дальше процедурные детали: какие документы нужны, какие сроки, какие ограничения.

– Лис, – зову я. – Близкие родственники – это кто?

– Смотри приложение два, – отзывается он из-за перегородки. – Там всё раскладывают: супруги, родители, дети, иногда братья-сёстры. Если есть подтверждённое родство и свидетельство о смерти, то можно лезть в прошлое умершего почти без ограничений.

Он появляется в дверях, опираясь плечом о косяк.

– Зачем спрашиваешь? – добавляет он. – Кого хочешь ресёрчить?

– Теоретический интерес, – говорю я. – Если человек погиб во время Сбоя, родственники тоже могут запросить?

– Могут, – кивает Лис. – Если лог сохранился.

Он делает паузу.

– Но иногда лог попадает в категорию объектов особого режима, и тогда родственникам разрешают только ограниченный доступ. Без деталей.

– Ограниченный – это как? – уточняю.

– Как когда ты смотришь на карту, а вместо города видишь набор пятен, – отвечает он. – Формально – это всё ещё карта. Практически – набор абстрактного искусства.

Он уходит, а у меня в голове стучит одна мысль: «свидетельство о смерти».

Папины бумажные документы лежат в шкафу, в папке с надписью «важное». Свидетельство о смерти, старый паспорт, какие-то справки. Мама их не выбрасывала. Точно не выбрасывала.

Если у меня есть право как у дочери, значит, я могу не просто смотреть на серую ошибку 410, а подать официальный запрос. Пусть система сама объясняет, что там «особый режим». Пусть хотя бы оставит след отказа.

Вечером я прихожу домой раньше обычного. Мама ещё не вернулась из университета. На кухне темно, только панель у входа светится мягким прямоугольником.

«Новых событий: 3.

Обновление настроек общего доступа: нет».

Я прохожу в мамину комнату. Шкаф, который всегда закрыт на защёлку, сейчас приоткрыт. Возможно, она торопилась утром. Возможно, знаки судьбы выглядят именно так: слегка сдвинутая дверца.

Я осторожно открываю шкаф. На нижней полке несколько папок. Одна из них толстая, с надписью: «Документы. Семья». Я вытаскиваю её на свет.

Внутри как и ожидалось: моё свидетельство о рождении, мамин диплом, какие-то старые справки, нотариальные бумаги. И отдельный прозрачный файл, на котором черной ручкой выведено: «Илья».

Я вытаскиваю файл. Тяжело вздыхаю. Бумага шуршит, как воздух, который слишком долго держали в закрытом помещении.

Свидетельство о смерти. Официальная бумага с сухой формулировкой: «причина смерти…», «обстоятельства…». Я вчитываюсь, хотя знаю текст наизусть. Тогда, когда мне его впервые показали, мне казалось, что если прочитать его много раз, буквы перестанут иметь значение. Не перестали.

Я фотографирую документ на браслет. Система вежливо спрашивает: «Добавить в раздел “Официальные подтверждения” вашего профиля?» Я нажимаю «да». Пускай будет.

Остальные бумаги кладу на место. Закрываю шкаф.

Чувствую себя вором в собственном доме.

Запрос в Архив оформляется не через Бюро, а через отдельный портал: Центр обслуживания персональных данных граждан. В народе его называют проще – «окно в прошлое».

Интерфейс у «окна» без изысков: белый фон, лаконичные формы, минимальные цветные акценты. Всё сделано так, чтобы не отвлекать от главного: от ответственности, которую ты на себя берёшь, нажимая «отправить».

Я сажусь за стол. Ноутбук мерцает в полутьме комнаты.

«Тип обращения:

– просмотр собственных логов;

– корректировка контекстных записей;

– наследственный доступ к логам умершего лица;

– иное».

Я выбираю третий пункт. Система разворачивает длинный список полей.

«ФИО умершего лица…

Родственная связь…

Идентификатор (если известен)…

Подтверждающие документы…

Цель обращения (выберите из списка):

– восстановление обстоятельств смерти;

– посмертная реабилитация;

– наследственные споры;

– личное понимание».

Я на секунду замираю над последним пунктом.

«Личное понимание».

Это новое. Ещё несколько лет назад целей было три, все юридические. Теперь добавили эту, как признание того, что людям иногда нужно не решение суда, а ответ на вопрос «что произошло».

Я ставлю галочку на «личное понимание». Внутри всё сжимается: признавать это перед системой – значит, официально зафиксировать свою неопределённость.

В поле «родственная связь» выбираю «дочь». Прикрепляю фото свидетельства о смерти. Система автоматически распознаёт текст, подтверждает.

На экране появляется предупреждение:

«Вы подтверждаете, что осознаёте:

– содержание логов может причинить вам эмоциональную травму;

– полученная информация не может быть использована без соответствующей юридической оценки;

– в случае выявления признаков правонарушений данные могут быть переданы компетентным органам».

Я ставлю три галочки. Нажимаю кнопку «Отправить».

И тут интерфейс меняется.

На экране всплывает окно видеосвязи: «Специалист Центра управления доступом хочет уточнить детали вашего обращения. Принять?»

Я не ожидала живого человека. Обычные запросы обрабатывают автоматические системы: приходят стандартные ответы, статус «в работе», всё по шаблону. Живой специалист означает, что мой запрос уже помечен как нестандартный.

Я секунду колеблюсь. Потом нажимаю «принять».

Экран делится на две части. В правой, той, что поменьше, я. В левой появляется женщина лет сорока с гладкими волосами, в строгой рубашке. За её спиной нейтральный фон с логотипом Центра.

– Добрый вечер, Мира Орлова, – говорит она. – Меня зовут Ольга, я специалист отдела контроля запросов. Ваше обращение попало в категорию, требующую устного подтверждения. Удобно сейчас говорить?

– Да, – отвечаю я, стараясь звучать спокойно.

– Вы подали запрос на наследственный доступ к логам Ильи Сергеевича Орлова, – продолжает она. – Указали цель «личное понимание».

Она не уточняет, кем он мне приходится. Уже видит в системе.

– Да, – повторяю.

– Скажите, пожалуйста, – голос у неё мягкий, тренированный, – вы знакомы с тем, что статус логов Ильи Сергеевича отличается от стандартного?

– В том-то и дело, – отвечаю. – Собственно, поэтому я и обращаюсь. В доступном мне интерфейсе я вижу только ошибку 410. Я хочу понять, что это значит.

Небольшая пауза. Я слышу, как где-то в глубине канала щёлкают невидимые фильтры.

– Ошибка 410, – говорит Ольга, – действительно отображается в вашем пользовательском интерфейсе. Однако для нас это не совсем «ошибка». Это код статуса.

Она делает короткую отрепетированную улыбку.

– Логи вашего отца отнесены к категории объектов с ограниченным режимом доступа. В таких случаях даже близкие родственники не могут получить полный просмотр.

Я чувствую, как внутри всё сжимается.

– Но в регламенте, – говорю я, – ясно указано, что близкие родственники умершего имеют право на расширенный просмотр. Там не сказано про исключения.

– В полном тексте регламента, – мягко поправляет Ольга, – в разделе четыре, пункт восемь, есть оговорка: «За исключением объектов, отнесённых к категории особого режима управления, список которых не подлежит разглашению».

Она произносит эту фразу так, будто читает по невидимой шпаргалке.

– Я работаю в Бюро Контекста, – говорю я. – Я читала регламент.

– Тем более, – кивает она. – Тогда вы понимаете, что у меня очень ограниченные полномочия. Я могу подтвердить статус, но не могу раскрыть критерии, по которым он присвоен.

– А кто может? – тут же задаю вопрос я .

Ольга слегка отводит взгляд. Это движение незначительное, но заметное.

– Решения по объектам особого режима принимаются на уровне Координационного центра Архива и связанных структур, – говорит она. – Мы в Центре обслуживания запросов работаем только с последствиями.

Она делает паузу.

– Я действительно сочувствую вашей ситуации, – добавляет она. – Но не могу выдать вам доступ туда, куда мне его не дали.

– То есть я никогда не узнаю, что произошло? – спрашиваю я.

Вопрос звучит громче, чем я ожидала. Даже микрофон чуть искажает голос.

Ольга вздыхает. Чуть, почти незаметно.