Глава шестая. Голос информанта

Савельев оформлял повторную пломбу на Ф-4 дольше, чем Рябинин разговаривал с районным отделом. На столе в операторской лежали пакет с кусочком белой изоленты, снятая крышка аварийной кнопки, журнал входов, копия разрешения, мои наушники и две перчатки, которые я сняла слишком рано и теперь не знала, куда деть. Техник выдал мне новый пакет для перчаток, подписал его своим кривым почерком и сунул в отдельный лоток.

— Всё через лоток, — буркнул он. — Иначе режим ест меня с костями.

— Ест или оформляет?

— Сначала оформляет.

Марта ушла в медчасть проверить Тронина. Рябинин спорил по внутреннему телефону, требуя криминалиста с допуском, и всё время поворачивался к журналу, будто тот мог исчезнуть со стола, пока он отвернулся. Савельев, напротив, смотрел на аппаратуру. В его внимании к вещам было что-то успокаивающее: у ключа есть бородка, у провода — клемма, у катушки — сторона. Никакой метафизики, только крепёж и схема.

— Обрыв на семнадцатой минуте можно поднять? — спросила я.

— Можно поднять, можно испортить, можно получить выговор. Три разные работы.

— Мне нужна первая.

— Всем нужна первая.

Он сел к пульту, поставил локти на край стола и открыл на мониторе цифровой дубль ленты. На экране появилась дорожка: светлая линия, сжатая в рваные сгустки, отметки времени, красная вертикаль на двадцать третьей минуте. Слева в маленьком окне было написано: Ф-4/ПАТ/ночн./внутр. копия.

— До красной метки, — напомнил Савельев. — Дальше без отдельной подписи.

— А если обрыв до неё?

— Тогда слушаем и морщимся.

Он выделил фрагмент с шестнадцатой минуты сорок секунд до семнадцатой десять. В наушниках снова пошёл шум ленты, щелчок, провал, короткий тон на границе слышимости. Я подняла руку. Савельев остановил.

— Вот здесь.

— Я вижу выброс.

— Это голос?

— Это кусок чего-то, что когда-то могло быть голосом.

— Мужской? Женский? Детский?

Он покосился на меня.

— Если бы я знал, у меня была бы другая зарплата.

Рябинин закончил разговор, подошёл к нам и опёрся ладонями о спинку соседнего стула.

— Можно сравнить с базой?

Савельев издал звук, который у техников заменяет лекцию о глупости начальства, плохих кабелях и недостатке времени.

— С какой базой? У нас тут голоса с шестьдесят второго года. Катушки, кассеты, цифра, полевые дубли, учебные нарезки, мёртвые форматы. Сравнить можно хоть с хором райисполкома.

— Служебные контрольные фонограммы, — уточнила я. — Ф-4 настраивали на каком материале?

Он перестал ворчать. Это был хороший признак.

— Умная. Неприятно.

— Я по работе.

— Все по работе, а страдаю я.

Он открыл шкаф под пультом, достал папку с распечатками и пролистал до листа, где стояли даты проверок. Под последней записью была строка: «контрольный материал: ИНФ/У-Р/17, копия В». Напротив — подпись Савельева.

— ИНФ — информантский фонд? — спросила я.

— Да.

Рябинин заглянул через моё плечо.

— У-Р?

— Усть-Речь, — ответил Савельев. — Старый полевой фонд. Его держат для контрольных шипящих и долгих гласных. Материал живучий, техника его понимает.

— Кто выдавал?

— Архив.

— Гуров?

— Через Гурова.

Савельев снял трубку внутреннего телефона и набрал короткий номер.

— Лев Матвеевич? Фонетика. По Ф-4 контрольная У-Р семнадцать. Резник спрашивает. Да, та самая. Нет, руками не трогает. Пока.

Он положил трубку.

— Идёт.

Гуров пришёл через восемь минут. За это время Рябинин успел дважды открыть журнал, Савельев дважды его закрыть, а я — переписать в блокнот техническую строку про ИНФ/У-Р/17. В графе «возможная связь» я поставила тире. Хотелось поставить вопросительный знак, но их у меня за день стало слишком много.

Гуров появился без пальто, с серой папкой и коробкой для катушки. Он поздоровался с Рябининым, кивнул Савельеву и остановился возле меня.

— Вы быстро дошли до старого фонда.

— К ней привёл материал.

— Так лучше.

— Контрольный материал можно прослушать фрагментарно, — решил он. — Без полного шифра в выписке. Без копирования. Без произнесения фрагментов красной группы.

— Мне нужно сравнить обрыв.

— Сравните слухом. Письменно — только смысловые пометы.

Он поставил коробку на стол. На крышке был старый шифр, несколько раз переклеенный: ИНФ/У-Р/17-КВ. Сбоку карандашом приписали: «жен., 30–35; полевая проба; дети в помещении». Последняя часть была обведена красным.

— Дети? — Рябинин поднял голову.

— Фонд старый, условия записи полевые, — отозвался Гуров. — Стандарты тогда были иными.

— Дети в помещении — это помеха?

— Иногда источник.

Он сам понял, что выдал лишнее, закрыл коробку ладонью и передал её Савельеву.

Савельев поставил катушку на отдельный блок, проверил натяжение, дал мне другие наушники. Эти были легче, с треснутой дугой, перемотанной чёрной лентой. Я села. Гуров придвинул стул сбоку, Рябинин остался за моей спиной. Савельев включил воспроизведение.

Сначала шёл мужской голос полевого работника: возраст, место, дата, номер информанта. Часть слов была заглушена технической помехой, часть Гуров велел пропустить. Женщина отвечала односложно. Голос низкий, грудной, с мягким южным смещением гласных; от таких голосов в протоколах часто остаётся половина: расшифровщик пишет «нрзб.» там, где просто ленится привыкнуть к человеку.

— Повторите ряд, — попросил полевой работник в записи. — Дом. Дома. Домом. В доме.

Женщина повторила. Затем ещё раз, медленнее. За дальним слоем послышался детский шорох, короткий писк, движение по полу.

— Посторонний, — отметил Савельев рядом с пультом.

Я подняла палец: слушаю.

Полевой работник попросил следующий ряд. Женщина начала, сбилась, засмеялась коротко, без веселья, скорее от усталости.

— Не сюда, — произнесла она в сторону. — Стой там.

Детский голос ответил так тихо, что я разобрала только конец вопроса: «...где?»

Женщина, уже не в микрофон, ближе к комнате, чем к записи, выговорила:

— Я у себя есть.

Я записала услышанное автоматически. Не подчёркивая. Без знака.

Полевой работник в записи кашлянул и вернул её к ряду: дом, дома, домом, в доме. Женщина повторила. Ребёнок больше в фрагмент не вошёл.

Савельев остановил катушку.

— Оно?

Я попросила вернуть на пять секунд. Он вернул. Снова: детский обрыв, женская фраза, уход обратно к упражнению. Я сняла наушники.

— Не похоже на фрагмент из Ф-4.

— По спектру тоже, — Савельев указал на экран. — Там обрыв тоньше. Здесь полная фраза в комнате.

— Но линия могла подтянуть кусок контрольной фонограммы?

— Если блок глючил, мог подтянуть технический след. Полную реплику — нет.

Гуров протянул руку к коробке.

— Значит, контрольный фонд не даёт прямого совпадения.

— Прямого — нет, — подтвердила я.

Рябинин присел на край стола, за что Савельев сразу шикнул.

— А сама фраза что значит?

Я посмотрела на свои записи. Четыре слова. Бытовая реплика, произнесённая в сторону ребёнка, вне упражнения. В транскрипции она выглядела чужеродно рядом с падежным рядом, как крошка хлеба на судебном постановлении.

— Некорректная рефлексивная конструкция, — ответила я. — Похоже на домашний оборот. Возможно, локальное. Контекст бытовой. К материалу контроля относится слабо.

— То есть мусор?

— Побочная реплика.

Гуров смотрел на мой блокнот. Я прикрыла страницу ладонью, сама не поняв зачем.

— Побочные реплики иногда сохраняют больше, чем ряд, — произнёс он.

— А иногда мешают, — возразила я.

— Да.

Он согласился без спора. Меня опять это задело.

Савельев перемотал катушку к началу фрагмента и включил фрагмент через колонку, без наушников, очень тихо. В операторской звук стал площе: женская реплика ушла глубже, полевой работник выделился резче, детский обрыв смешался с техническим слоем. Те же слова прозвучали короче, суше.

Я не узнала ничего. Это надо честно записать, хотя честность здесь звучит глупо: узнавать было нечего. Моя мать погибла, когда я была маленькой; голосов в памяти от того времени осталось мало, и все они давно перемешались с посторонними записями, судебными кассетами, старым видео, где родственники говорят громче, чем нужно, так как камера кажется им глухой. Женщина на ленте была информанткой из Усть-Речи. Код, возраст, полевая проба. Всё.

Под языком стянуло, как перед трудным словом. Я решила, что это от наушников и усталости.

— Переписывать? — спросил Савельев.

— Фрагмент ряда — да. Побочную реплику можно отметить как нерелевантную.

Рябинин посмотрел на меня.

— Вы уверены?

— Для сравнения с Ф-4 она ничего не даёт.

— А для Тронина?

— Пока тоже.

Слово «пока» вышло само. Я оставила его без правки.

Гуров открыл серую папку, вынул карточку с полями для внешнего специалиста и придвинул ко мне. Вверху стояло: «ИНФ/У-Р/17-КВ. Прослушивание фрагментарное». Ниже: «Замечания». Я взяла архивный карандаш.

В строку фрагмента внесла: «падежный ряд: дом — дома — домом — в доме; артикуляция устойчива; посторонние шумы; побочная реплика информанта вне задания». Рядом поставила скобку, вынесла реплику в примечание, после паузы добавила:

быт.; рефл. оборот неясен; для сравнения с Ф-4 значения не имеет

Карандаш оставил серый след. Фраза вышла меньше остальных строк. Так бывает, когда рука сама решает понизить важность материала.

— Можно? — Гуров протянул ладонь.

Я передала карточку. Он прочёл мои пометы. На слове «быт.» задержался, но замечания не сделал. Вернул карточку в папку.

— Старый фонд всегда рассыпается на такие вещи, — проговорил Савельев, снимая катушку. — Им одно слово надо, а им в комнате дети, печка, куры, сосед пришёл, трактор завёлся. Научный материал, ага.

— Печка и трактор в ваш протокол не попадают, — заметил Рябинин.

— И слава богу. У меня шкафы и так трещат.

— Трещат шкафы, а выбрасывают людей, — Марта вошла без стука.

Она вернулась из медчасти, в куртке, с медицинской папкой под мышкой. Савельев поднял глаза к потолку.

— Вас кто пустил?

— Дверь. Павел Андреевич заснул. Дышит сам. Вы тут что нашли?

— Побочную реплику, — ответил Рябинин.

— Денег за неё дадут?

— В этом учреждении за побочное обычно платит пациент, — буркнул Савельев.

Марта подошла к столу, наклонилась к карточке, но Гуров уже закрыл папку.

— Секреты?

— Чужой фонд.

— У вас все фонды чьи-нибудь. Только на ярлыках это плохо видно.

Она бросила это без нажима и занялась стаканчиком у пульта: нашла в нём засохший чайный пакетик, поморщилась, выбросила. Гуров не ответил. Савельев убрал катушку в коробку, зафиксировал край ленты бумажной полосой, поставил подпись на наклейке.

— Сравнение с Ф-4 не подтвердилось, — подвёл он. — Можете так писать.

— Я так и напишу, — отозвался Рябинин. — Только с проводами мне тоже надо писать.

— Пишите. Провода реальные.

— Благословение техника получено.

— Не ёрничайте над проводами.

Мне выдали лист возврата. Я расписалась в графе внешнего прослушивания. Гуров забрал папку и коробку. На боковой стороне коробки, под старым шифром, я заметила ещё одну наклейку, частично закрытую серой полосой. На ней оставались две буквы и точка:

Л. Р.

Я успела посмотреть, но смысла не возникло. В архивах инициалы попадаются чаще имён; Л. Р. могла быть информанткой, полевым сотрудником, регистратором, кем угодно из старого фонда. Я даже не записала. В тот момент важнее были провода, журнал и лента Ф-4.

Гуров убрал коробку в серый переносной контейнер. Замок щёлкнул. Савельев вернул ключ в шкаф. Марта потребовала у него нормальный чай для медчасти, получила вместо ответа пакет с одноразовыми накладками для наушников и обозвала это издевательством над больными.

Я стояла у пульта и смотрела на карточку с собственной пометой, пока Гуров не вложил её в папку.

быт.; рефл. оборот неясен; для сравнения с Ф-4 значения не имеет

Он завязал папку. Дурацкий узел скособочился; Гуров с досадой развязал его и затянул намертво.