Никифор Петрович без труда нашел смотрителя домиков – плечистого старика в выцветшей поддевке, с медной бляхой на груди и вечно мокрыми от усердия усами.
– Сутки – три рубля, – бУхнул тот, не глядя, вытирая ладони о свои видавшие виды брюки.
– Два с полтиной, – автоматически сказал Никифор, хотя прекрасно знал, что сторгует максимум на четвертак, но хотелось снизить цену, насколько это было возможно.
Старик фыркнул, но глаза у него заблестели, торговля была его стихией.
– Ну-с, с вас два восемьдесят, господин хороший, – вздохнул он, делая вид, что сдается.
– Два шестьдесят, – стоял на своем Никифор, чувствуя, как в груди разливается странное, почти детское удовольствие от этого ритуала.
В конце концов сошлись на двух семидесяти, ровно столько, сколько Никифор и рассчитывал отдать.
Домик №7 оказался аккуратным, с резными наличниками и верандой, затянутой марлей от комаров. Внутри пахло свежей краской и сосновыми досками. Две узкие железные кровати, комод с жестяным тазом, керосиновая лампа под абажуром – все как он и представлял.
Он оставил на комоде бутылки, аккуратно завернутые в серую бумагу, и коробку конфет, которая теперь казалась ему каким-то волшебным артефактом, ключом к предстоящему вечеру.
Часы показывали начало третьего. До встречи – целый час.
Тропинка вилась между сосен, то поднимаясь, то опускаясь, будто застывшие морские волны. Сквозь редкие деревья просвечивала гладь Большого озера, темная, чуть морщинистая от легкого ветерка.
По воде скользили лодки – тяжелые, широкие, с отдыхающими в соломенных шляпах. В купальнях, этих деревянных клетушках на сваях, плескались дети, их визг долетал сюда приглушенным, как птичьи переливы.
Никифор шел не спеша, чувствуя, как солнце греет ему спину через тонкую ткань сюртука. Он был счастлив таким простым, почти детским счастьем, когда кажется, что весь мир устроен именно для твоего удовольствия.
Воспоминания текли плавно:
Училище коммерческих наук на Офицерской. Первая должность – помощник бухгалтера у купца Полежаева. Потом своя доля в "Товариществе Редминых". Знакомство с Марией на вечере у Безобразовых, где она тогда играла "Лунную сонату", и клавиши под ее пальцами казались живыми…
Пятнадцать лет брака. Четверо детей. Дом на Васильевском. Фабрика за Невской заставой. Все как у обеспеченных людей – ровно, правильно, надежно.
И вот – Катенька.
Он знал ее всего полгода – с той выставки кустарных промыслов, где она любовалась его фарфором. Двадцать пять лет, курсистка, живет с подругой на Греческом проспекте. В ней не было ни расчетливости, ни жеманства – только эта странная, почти звериная жизненность, с которой она смеялась, говорила, дышала.
Он и не думал бросать семью – боже упаси! Это было бы безумием. Но эти редкие встречи… Они давали ему ощущение, будто он снова двадцатилетний, будто вся жизнь еще впереди.
Так, в своих думах Никифор добрался до конца озера.
Музыкальный вокзал встречал его громом медных инструментов.
Это было странное сооружение, не то парковый павильон, не то временный дворец. Построенный в семидесятых, он напоминал гигантскую деревянную шкатулку с резными колоннами, стрельчатыми окнами и террасой с видом на озеро.
Внутри кипела жизнь.
В центральном зале под высоким потолком кружились пары – офицеры в белых кителях, дамы в кринолинах, гимназисты с горящими глазами. В буфете звенели рюмки, пахло пирожками с вишней и дорогими духами. На эстраде военный оркестр выводил "Амурские волны", и медные трубы сверкали, как золото на солнце.
Никифор прислонился к колонне, наблюдая за этим карнавалом. Здесь, в этом шуме, среди чужих лиц, он чувствовал себя невидимкой и это было прекрасно.
Часы в кармане тикали, отсчитывая последние минуты до встречи.
Где-то за спиной скрипнула дверь.
Он обернулся.
– Никифор Петрович, вот вы где!
Ее голос прозвенел, как колокольчик над лавкой кондитера. Он обернулся, но она уже летела к нему, соломенная шляпка с васильками съехала набок, шелковая пелерина развевалась, как парус.
– А я всё гадала, соизволите ли вы приехать и составить мне компанию в этом чудном месте!
Она бросилась в объятия, и он, поколебавшись мгновение, ведь вокруг было сотни чужих взглядов, всё же обнял её, ощутив под ладонями тонкий стан, перехваченный корсетом.
– Катенька…
Она звонко чмокнула его в щёку, прямо как гимназистка кадета и тут же отпрянула, схватив за руку.
– Как вы добрались? Как ваше самочувствие? Какой чудный день! Может, на лодке покатаемся?
Голова у Никифора слегка закружилась, то ли от её безостановочного щебета, то ли от запаха её духов с букетом герани, фиалки и чего-то ещё, сладкого, как земляничное варенье.
Но он не сопротивлялся. Сегодня он хотел плыть по течению во всех смыслах этого слова.
У пристани лодочник в засаленном картузе тут же подскочил к ним:
– Пожалуйте, барин! Шлюпка новая, весла ясеневы, гребца приставить могу – Иван, мужик трезвый, грести умеет…
– Спасибо, обойдёмся, – отрезал Никифор, внезапно возмутившись самой мыслью о постороннем глазе.
Катенька прыгнула в лодку ловко, как котёнок, едва качнув её. Он же ступил осторожнее, всё-таки фарфоровый купец, а не моряк.
Пять минут спустя он уже мысленно проклинал свою гордость.
Руки – эти белые, привыкшие к конторским счетам, ныли, как после смены на фабрике. Весла казались свинцовыми. Но сдаться? Перед юной леди? Ни за что.
Она сидела напротив, запрокинув голову, ловя солнце ресницами, и время от времени бросала на него восхищённый взгляд:
– Ах, Никифор Петрович, как вы сильно гребёте!
"Сильно" – это она загнула, конечно. Но приятно.
Большое озеро, такое ласковое с берега, оказалось коварным. Посередине, где ветерок крепчал, вода стала тёмной, почти чёрной. Лодку слегка покачивало.
Через пятнадцать минут он, наконец, сложил вёсла, пряча дрожь в руках.
– Устали? – Катенька склонила голову, как птичка.
– Пустяки…
Он подсел к ней, робко обнял за плечи. Шёлк пелерины скользил под пальцами.
– Никифор Петрович… – она вдруг притихла, что для неё было редкостью. – Какие у нас на сегодня планы? Мы ведь первый раз остаёмся одни… вдали от всего мирского.
Сердце у него ёкнуло, то ли от восторга, то ли от страха.
– Катенька, зачем загадывать? – он замялся, гладя её руку. – Давайте просто… проведем сегодня время, не думая ни о чем. У нас есть чудный домик, где ждет сюрприз.
Она тут же оживилась:
– О-о-о! Сюрприз? – она захлопала в ладоши. – Я так люблю сюрпризы! Но… – вдруг надула губки. – Я хотела бы на вечерний концерт! Говорят, сегодня будет военный оркестр и фейерверк!
Он вздохнул, но внутренне даже обрадовался отсрочке.
– Конечно, душа моя. Сюрприз подождёт.
Они плавали до самого вечера. Катенька болтала без умолку, то и дело опуская ладонь в воду, чтобы брызнуть на него. Он отшучивался, ловил её пальцы и думал, что, пожалуй, счастлив.
В ресторане "Озерки", где ажурная веранда над водой, скатерти с кистями, официанты в белых перчатках – он сегодня не скупился и заказал, стерлядь по-царски (рубь двадцать), раков по-финляндски с укропом и томлёным в сливках огурцом (семьдесят пять копеек), бутылку "Шато Лафит" (три рубля сорок).
Катенька, раскрасневшаяся, пробовала всё с удовольствием:
– Ах, Никифор Петрович, да вы меня совсем избалуете!
Он улыбался, поправляя салфетку на коленях, и ловил на себе взгляды других мужчин – завистливые, оценивающие.
К восьми они подошли к концертной площадке. Уже собирался народ: дамы под зонтиками, офицеры с биноклями, детишки, жующие пряники. На эстраде настраивали инструменты.
И тут он почувствовал – лёгкое, как паутина, прикосновение к затылку. Чужой взгляд.
Он обернулся.
За спиной был лес. Между стволов мелькнула тень, но кто или что там было он не разглядел.
И вдруг, откуда-то из глубин памяти всплыло то самое дыхание из сна. Холодное. Влажное.
Но тут грянули трубы, и видение растворилось в первых аккордах "Вечернего звона".
Катенька вскрикнула от восторга и потянула его за руку.
Он больше не оглядывался.
Сумерки опускались на Озерки медленно, словно нехотя. Концерт лился волшебными звуками. Трубы пели так, что у Никифора по спине пробегали мурашки, а скрипки плакали, будто вспоминая что-то давно утраченное. Два часа пролетели как один миг.
Когда отзвучали последние аккорды, толпа взорвалась аплодисментами. И спустя минуту все ахнули. Над озером взметнулись первые огни фейерверка. Искры кружились на «крутилках», рассыпаясь золотыми дождями, одиночные огоньки взлетали ввысь, растворяясь среди звёзд. Озеро отражало это сияние, и казалось, будто небо опустилось под воду, выглядывая из глубин, а земля парила в бесконечности.
Концерт закончился. Люди потянулись к выходу, кто к железнодорожной станции, где уже гудел паровоз, кто по тропинкам вдоль озера, к дачам и домикам. Керосиновые фонари, подвешенные на крючьях, отбрасывали неровные круги света, и в их мерцании лица прохожих казались то призрачными, то вдруг оживающими.
Никифор почувствовал, как сердце его забилось чаще. Катенька стояла рядом, слегка нахмурившись, будто решала какую-то сложную задачу в каком направлении ей идти.
– Душа моя, – сказал он твёрдо, подставляя ей руку, – составьте мне компанию в это чудное время. Давайте прогуляемся.
Она заколебалась, потом робко взяла его под руку, и они пошли вдоль берега.
Никифор Петрович облегченно выдохнул.
Тропинка вилась между дач – нарядных, с резными ставнями и верандами, увитыми диким виноградом. Время от времени им встречались другие пары, тоже неспешные, тоже шепчущие что-то друг другу под звуки леса и ночного озера.
Но чем дальше они шли, тем реже попадались люди. А вдоль тропинки, между редкими домами, начинался лес, тёмный, густой, точно такой, как в том утреннем кошмаре.
Никифор старался не смотреть в его сторону.
Они уже прошли половину пути, болтая о пустяках, когда в свете фонаря он вдруг различил идущую навстречу пару.
Молодой человек в студенческой фуражке.
И девушка в светло-голубом платье.
“Светлана?” – сознание молнией пронзило это имя.
Младшая сестра Марии – его жены.
Ледяная волна прокатилась по спине.
Он судорожно сжал пальцы, мысленно перебирая варианты: развернуться и уйти, но она уже могла заметить; подставить лицо под свет фонаря и тогда прощай репутация; сделать вид, что не узнал, но Светлана не дура, она узнает.
– Катенька, – он резко остановился, прижимая руку к животу, – вы меня простите, мне очень неловко… но можно я вас оставлю на минуту? Мне надо… срочно в лес.
Выбирая между разрушенной репутацией и небольшим конфузом перед девушкой, он выбрал второе.
Она покраснела, но кивнула:
– Только не оставляйте меня надолго.
– Непременно, душа моя.
И он буквально нырнул в темноту между деревьев, даже не обернувшись.
Лес встретил его вязкой сыростью и тишиной, от которой закладывало уши, будто он нырнул под воду. Влажный холод, тонкий, как иглы, проникал под воротник и пробирал до позвонков.
Никифор отбежал подальше от тропы, корни, словно чёрные змеи, пытались ухватить его за ботинки. Он споткнулся, ухватился за шершавый ствол и едва не рухнул лицом в хвойный настил. Сердце стучало так, будто хотело вырваться из груди и убежать первым, оставив его одного.
Он отступил глубже в чащу, впиваясь взглядом в тусклые просветы между стволами деревьев, где колыхалась прозрачная дымка. Казалось, сам воздух здесь был плотнее, тяжелее, как в комнате, где только что погасили свечи. Где-то там, на тропинке, шаги Светланы и её кавалера должны были вот-вот стихнуть, и он тогда вернется обратно – будто ничего не было.
Он проклинал эту встречу, но в то же время ловил себя на странной, мерзкой благодарности судьбы: могло быть хуже… гораздо хуже.
"После этой ночи – всё, точка", – поклялся он себе, чувствуя, как руки покрылись потом. "Никаких больше Катенек, никаких рисков. Сегодня получу желаемое и на этом всё. Раз и навсегда."
О проекте
О подписке
Другие проекты