Цитаты из книг автора «Анни Эрно»

Я перешла к действиям, шагнула в мир недозволенного, и это будоражило мне кровь. Напротив каждого номера я тщательно делала пометки: мужчина или женщина, автоответчик, замешательство. Одна женщина без единого слова бросила трубку, едва услышав мой вопрос. Я была уверена, что это она. Позже это перестало казаться мне весомой уликой. Вероятно, «ее» номера в справочнике не было.

В такие минуты я чувствовала, как во мне просыпается первозданная дикость. Я ясно видела всё, на что была бы способна, если бы общество не подавляло мои порывы: например, вместо того, чтобы просто искать имя этой женщины в интернете, я могла бы пальнуть в нее из пистолета с воплем: «Шлюха! —Шлюха! Шлюха!» Впрочем, иногда я так и делала, во весь голос, но без пистолета. В сущности, страдала я оттого, что не могла ее убить.

Временами я подозревала, что это такая любовная уловка: держать меня в постоянном напряжении, подогревая мое вновь вспыхнувшее влечение к нему. Или же мне казалось, что он хочет защитить ее, изъять из моих мыслей, словно они могли причинить ей зло. А ведь, скорее всего, он просто действовал по привычке (усвоенной еще в детстве, когда приходилось скрывать от друзей алкоголизм отца) утаивать всё, если есть хоть малейший шанс, что это станут оценивать со стороны, по принципу «не сказал — не потерял», в котором он, человек робкий и гордый одновременно, черпал силы.

В конечном счете я видела не другую женщину на своем месте: я видела саму себя такой, какой мне больше не бывать — влюблен­ной и уверенной в его любви, еще до всего, что между нами случилось. Я хотела его обратно.

конечном счете я видела не другую женщину на своем месте: я видела саму себя такой, какой мне больше не бывать — влюблен­ной и уверенной в его любви, еще до всего, что между нами случилось. Я хотела его обратно.

Я обнаружила, что ненавижу всех женщин-преподавательниц (даром что к ним принадлежали мои лучшие подруги, а когда-то и я сама), нахожу их слишком категоричными и непогрешимыми. И тут же оживали школьные впечатления: в старших классах я преклонялась перед учительницами и думала, что мне никогда не стать как они и не учить других. Теперь все они числились во вражеской части, и никогда еще название «учебная часть» не было так оправдано.

Число 47 приобрело странную материальность. Эти две цифры, огромные, мерещились мне повсюду. Теперь я ранжировала женщин исключительно по шкале времени и по стадии старения, признаки которого оценивала, сравнивая их со своими. Любая, кому можно было дать от сорока до пятидесяти, одетая с «элегантной простотой», одинаковой для всех жительниц элитных районов, становилась двойником другой женщины.

Она больше любила отдавать, чем получать. А разве писать — не значит отдавать? Это ни в коем случае не биография и не роман. Возможно, нечто среднее между литературой, социологией и историей. Только сейчас, когда моя мать, рожденная в подвластной среде, из которой она так хотела вырваться, стала историей, я чувствую себя менее одинокой и неприкаянной в мире, где властвуют слова и идеи и где, как она и хотела, я теперь живу. Я больше никогда не услышу ее голос. Именно он, ее слова, руки, жесты, манера ходить и смеяться соединяли женщину, которой я стала, с ребенком, которым я была. Я утратила последнюю связь с миром, откуда я родом.

Боль, которая постепенно притупляется. Давящая тишина депрессии. Молитвы и вера в «маленького ангела на небесах». А в начале 1940-го — новая жизнь: мама опять ждет ребенка. Я рожусь в сентябре. Думаю, я пишу о маме, потому что настал мой черед произвести ее на свет.

Я проскользнула в ту половину мира, для которой другая — не больше чем декорация. Мама писала мне — может, приедете у нас отдохнуть? — не смея пригласить просто с ними повидаться. Я ездила одна, умалчивая об истинных причинах равнодушия их зятя — причинах невыразимых, они оставались между ним и мной, и я принимала их как данность. Разве мог мужчина из образованной буржуазной семьи, неизменно «ироничный», наслаждаться обществом славных людей, чья бесспорная доброта никогда не восполнила бы того главного, чего ему недоставало в их обществе: интеллектуальной беседы. В