– Я проверю, Илья Моисеич, – кивнул Санька, усилием воли размыкая кольцо рук вокруг Линь. – А вы побудьте здесь. Пожара, кажется, нет… Датчики бы сработали.

«Ещё бы, – хмыкнула зануда внутри. – На сигареты давеча и то заорали».

Ныряя в шахту, Санька чувствовал на себе взгляд Линь, но, не в силах обработать столько запросов сразу, переключился на аварию. Извини, солнце. Я, наверно, должен был заглянуть тебе в глаза, но давно зарёкся это делать. Нет уже сил выдерживать чужую боль от свежих ран.

Лифт в шахте давно умер, а поскольку башня была отдана на растерзание простым людям – работягам и исследователям под стенды и установки, – его никто и не думал восстанавливать.

Санька преодолевал пролёт за пролётом, на каждом этаже, где были обитаемые установки, встречая встревоженные головы, высунутые в распахнутые двери. Головы упорно смотрели вниз. Санька прибавил скорости. Навстречу пролетел один из первоотдельщиков в аэросапогах… Санька продолжил спуск, чувствуя неприятную дрожь между лопаток от мысли, что этот первоотдельщик может развернуться на сто восемьдесят градусов и проследовать на «Софит» любопытства ради.

Строго говоря, «Софитов» было два. Старый представлял из себя небольшой закрытый бокс с конденсаторной батареей и переговорной. Здесь испытывали отдельные элементы лазерных усилителей – лампы, отражатели, стёкла. В который раз Санька поразился клейкости некоторых разговорных названий. Они были как истинные имена в ныне запрещённом транскоде. А вот на новом стенде не было места исследованиям и истинным именам. Там был Заказчик. В угоду ему делалось всё: от нарушения правил техники безопасности до откровенной халтуры. Лишь бы успеть. Лишь бы большие шишки остались довольны. И новый «Софит» жил дедлайнами от одного административного совета до другого. Огороженный высокой стеной, этот мир псевдочистой зоны сейчас жужжал похлеще UPS-ов в серверной стойке, отключённой от питающей сети.

Ворвавшись на последний этаж, Санька потрясённо замер. Вокруг бокса старого «Софита» собралась бурлящая толпа. С повадкой заправского дайвера Санька нырнул в круговорот тел и сплетен. Местных было мало, в основном это были люди субподрядчика, монтировавших систему питания на новом стенде. Этих хлебом не корми, лишь бы ничего не делать. Классика жанра: один работает, восемь дают советы.

А вот и источник беспокойства. Очень разговорчивый источник, мать его за ногу.

– Артур, можно тебя на минутку? – для проформы прошипел Санька, вытаскивая из центра пентаграммы новостей холёного паренька с куском чего-то светлого в руке.

Вещдок, надо полагать.

– Тебе чего? – Спросил Артур, вырвавшись из Санькиного захвата неумело, как девчонка.

Санька смерил его презрительным взглядом. Артур был смазливым дистрофиком с длинными, зачёсанными назад волосами и испанскими глазами-вишнями, где цвет радужки почти неотличим от зрачка. Весь обвешан гаджетами, даже во лбу какая-то пластина с дорожкой бегущих огоньков, похожей на волну музыкального трека. И кто поверит твоему вранью про пояс карате, технощёголь?

Карьерист от науки, кандидатскую Артур писал долго и безнадёжно. Сам Санька не стал поступать в аспирантуру лишь потому, что диплом в институте уже, по сути, был диссертацией, а наводить на него марафет ещё пять лет аспирантуры… Неинтересно. Да и нехватка денег в семье здорово увела от науки.

– Что произошло? – спросил Санька.

Артур подбоченился. Нанизывая слова как бусины, он выдал красочный рассказ о том, как…

– Короче, – не выдержал Санька. – В тебя влетел кусок изолятора от взорвавшейся в нашем боксе лампы…

– Именно, в вашем боксе, – сделал упор Артур.

– …а ты при этом стоял здесь, у его стенки, вместо того, чтобы чистить кассеты на новом? – Голос Саньки источал яд. – Дай угадаю, курил свою полимерную гадость или висел на телефоне с очередной пассией?

Санька прищурился. Артур не отвёл глаз. И раньше не были друзьями, а теперь, кажется, враги. Зато больше не будет распускать сплетни о случившемся. Тем более, на вид абсолютно цел, а если и есть синяк, то: а) до свадьбы (бедная его жена) заживёт; б) сам виноват, не стой, куда прилететь может.

Отняв у Артура кусок изолятора, Санька зашёл в бокс старого стенда. Взорвавшаяся лампа осталась в своём гнезде, но автоматы вышибло напрочь, и в темноте Санька с трудом бы разобрался в произошедшем, не держи он сейчас в руке кусок изолятора. Вещдок, чёрт побери. Рука по наитию потянулась к останкам изолятора, ещё закреплённого на лампе. Два фрагмента сложились как паззл. Горелые чёрные края копролита, волнистая дорожка пробоя… Давай, Александр Валько, признайся, на что это похоже, пока твои пальцы скользят в темноте по колбе лампы… В темноте ты слеп: плохое ночное зрение. Но кожа заменяет тебе глаза: ты чувствуешь трещины на поверхности этой двухметровой колбы, разрывы мироздания, через которые в твой мир ушёл ксенон, заменившись пыльным воздухом стенда.

Эта лампа больше не даст разряда.

Не родит внутри себя вспышку, не зажжёт плазму.

Мёртвая бесполезная вещь, пусть ты и приставил к ней недостающий фрагмент.

Гулкую тишину бокса разорвал едва слышный писк на грани ультразвука. Он шёл не извне. Изнутри?.. Санька всё-таки решил, что на дельфина или летучую мышь не тянет, поэтому пищать может только найденная на крыше коробочка. В темноте свет мигающего красного огонька рождал ассоциацию с музыкальной дорожкой во лбу Артура. Тем более, что неизвестный шутник, сделавший этот… прибор? игрушку?.. явно внёс систему и в писк, и в мигание светодиода.

«Трекер, – подумал Санька, давая находке имя и пряча её в карман. – Если уж ты свалился с неба, то обратно тебе и дорога». На краю сознания маячили обрывки из прочитанной фантастики про инопланетян, комитет по контактам, охотника в музее внеземной жизни… Слишком уж невероятным это казалось. Но выбросить трекер в болото было бы нечестно, а отдать Первому отделу – вдруг шпионская разработка (хотя всё, что могли, уже разворовали и продали) – проблем не оберёшься. А ещё жила внутри какая-то неубиваемая наивность, детская вера в чудо: что это не чья-то шутка, а подарок судьбы. Знак, что Александр Валько – раздолбай, из которого ничегошеньки не вышло, – ещё может получить в руки путеводную нить истории и способность хоть как-то повлиять на этот безумный мир.

Санька вышел из бокса. Толпа рассеялась. Конец рабочего дня однозначно определялся по гробовой тишине на стендах.

В переговорной Марк Алексеевич Магдаленский со стоическим спокойствием выслушивал разъярённые вопли трубки, попутно листая какой-то объёмный фолиант в красном переплёте.

Санька прокашлялся на пороге и перешёл в наступление. Только так, выдав заранее ответы на все возможные вопросы, можно было избежать девяноста девяти процентов ворчания Марка Алексеевича.

– Я посмотрел лампы в боксе, одна разорвалась, оторвало кусок изолятора, по колбе трещины, снимем лампу, – тараторил Санька, отключая силу и заземляя установку, – с Ильей Моисеичем…

– Он меня…

– Знаю, знаю… Ничего, это у него просто характер такой. В понедельник с утра я подлатаю бокс, но установку американских на испытания следует отложить…

– Что значит отло…

– Я думаю, нужно проверить электрическую часть, – надрывался Санька, – хоть эта схема и работала исправно полгода. Диагностика цела, мы сможем продолжить в любой момент…

«Да согласись ты уже, боги Сети, – мысленно застонал Санька, – пусть хоть раз кто-нибудь в этом мире признает мою правоту, скажет, что не надо пороть горячку в пятницу вечером…»

Едва на лице Магдаленского появились первые признаки согласия, Санька схватился за телефон. Трубка орала оглушительно. И снова на иврите.

– Илья Моисеич, – крикнул Санька, перекрывая поток утончённых оскорблений, восходящих к праотцам и ветхому завету, – всё в порядке, просто разорвало лампу! Подробности в понедельник, – и уже тоном тише, на фоне молчания, – давайте по домам. И Линь забирайте, ещё успеете на развозку. А на моё имя вызовите лунник. Пусть ждёт меня за проходной.

Санька повесил трубку и обернулся. Магдаленского след простыл.

Убрать бардак за субподрядчиками, громко и с наслаждением обматерить Артура за халтурный монтаж высоковольтных выводов на новом стенде, нырнуть на первый этаж пролёта, повернуть главный рубильник, вынырнуть обратно, разрезая кромешную тьму фонариком… На всё про всё десять минут. Ещё пару минут на то, чтобы скинуть надоевшую робу, переодеться в цивильное и кое-как отмыть руки. Из зеркала над раковиной на Саньку глянула осунувшаяся физиономия с тонким алым росчерком потрескавшихся губ и злой синевой глаз под светлыми ресницами. Линь однажды сказала – если б добрые люди не просветили, так бы и думала, что мне тридцать. Может, дело в избирательном зрении, но, Линь, светлая моя, неужели ты не заметила, что под кепкой я прячу седую голову, а от глаз по щекам бегут глубокие морщины? А добрые люди – они такие… Они не только дату рождения назовут, а и про жену с взрослой дочерью расскажут. Чтоб и не мечталось даже.

Когда Санька прорвался за проходную, лунник уже стоял посреди питерского газона, прикосновение к которому убивает растительность так же безнадёжно, как колесо вездехода за полярным кругом. И сейчас, в разгар апреля, рваными ранами зияли в нём борозды от мотоциклов, концентрические круги парковки флаеров и прямоугольные ямы от станин аэротакси. Лунник стоял точно посередине этого безобразия, а его пилот красочно описывал достоинства навигационной системы, заведшей его в это болото.

Санька, перескакивая с кочки на кочку, оказался, наконец, на расстоянии рассерженного крика:

– Океаническая или Изобильная?

Это были два русских космодрома в океане Бурь и море Изобилия. Санька хотел сказать в ответ название американской базы, да вовремя прикусил язык. С тех пор, как объединённые сектора и альянсы развалились обратно на отдельные страны, такие шутки стали небезопасны.

– Выбирай любой, я не лечу.

– Мистер, вы издеваетесь?

О нет, ни в коем случае, стажёр. А то, что ты стажёр, уже ясно и без «мистер».

Трекер ощутимо обжёг руку. В апрельских сумерках его огонь был настолько ярким, что тянул на сигнальный маяк.

– Ты берёшь эту штуку и летишь с ней на любой космодром. По дороге закладываешь вираж и выкидываешь её в первый попавшийся кратер, – в Санькин голос можно было нырнуть как в Марианскую впадину. – Всё ясно?

Стажёр почесал в затылке.

– Да, мистер, только нам нельзя летать без пассажиров.

– Я плачу, ты летишь, какие проблемы? – Санька сдерживался из последних сил.

Слишком насыщенным был день. Слишком много нервов, страха, злости…

Трекер взял тоном выше.

– А проблемы в том, что у нас всё фиксируется, и если я нарушу правила…

– Выходи из машины, – голос Саньки сорвался.

Стажёр удивлённо открыл рот и вцепился в обшивку люка.

«Сейчас он сделает шаг назад, и я его уже не достану», – подумал Санька, а его тело, стремясь избавиться от обжигающего трекера, уже рвануло вперёд, намотав на кулак форменную рубашку стажёра и швырнув того в капсулу пассажира. Можно было и в болото, но уж больно напуган был малёк.

– Сиди тихо, – предупредил Санька.

С видимым наслаждением он плюхнулся в кресло пилота. Давно забытое ощущение настоящей кабины. Почему ты стал таким бездарем, Александр Валько? Почему променял небо на подвальные стенды? Кто сказал тебе, что…

Двигатели стартанули, и машина сорвалась ввысь. Санька не стал рисковать и доверил создание полётной программы автоштурману. Стажёр, пришедший в себя, тихонько сопел на заднем плане и давал советы, в которых Санька, увы, не нуждался. Тот, кто с детства бредит полётами, бредит по-настоящему, не брезгуя изучением технической литературы и лётных уставов, может пропустить мимо ушей всё.

Кроме, например, такого.

– Выполнение маршрута невозможно, – сухо сообщил автоштурман, когда на обзорном экране языки пламени начали лизать обшивку корабля, а перегрузка стала нестерпимой. – Возвращение на базу. Выполнение маршрута…

«Сегодня не мой день», – отрешённо подумал Санька, выключая автоматику. Стажёр, метнувшийся вперёд, едва не получил в зубы, но всё-таки успел вывести локатор на экран.

– Смотр-ри, – рыкнул он Саньке в ухо. – Разворачивай назад, живо!

Пламя исчезло с экрана, сменившись чёрной бездной с ярко-зелёными огнями. Перед пульсирующей точкой лунника разворачивалось хаотичное облако… мусора? Санька тихо присвистнул. Неужели на орбите его стало так много? Настолько много, что теперь у Земли есть собственный пояс астероидов из всякого хлама?

– Слушайте, мистер, – стажёр ушёл на фальцет, – клянусь мамой, я ничего никому не скажу, только убираемся отсюда, пока не поздно!

Санька ощутил, как внутри медленно и неотвратимо умирает вспыхнувшее пламя, и, словно ловя волну, сходит на нет жар и писк трекера. Он повернул штурвал.

– Ладно, стажёр. Извини, что я так сорвался.

Паренёк нервно усмехнулся.

– Нам говорили, что клиенты бывают разные, но я как-то не верил. А форсаж вы здорово взяли, мистер, покруче наших гонщиков, – стажёр прищурился. – Вы где учились?

Санька махнул рукой и переключил управление на автоштурмана.

– Неважно. Ладно, парень: мир, дружба, коннект. Подкинь меня домой, раз уж летим. Петербург-12, Заводской, восемнадцать, деревня Колпино.