Глава 6

«Стенд этот получше фитнес-зала будет, – в который раз подумал Санька, привычно пройдясь взглядом по контрольным точкам: три монтажных стола, на которых ламповые кассеты лежат, как покойники, чёрная дыра недособранного усилителя над головой да розовые стёкла у стены, как портал в иное измерение. – А за занятия тебе ещё и доплачивают, пусть и гроши».

– Ребят, да чего вы с ключами мучаетесь? – голос из толпы прозвучал издёвкой в какофонии общего шума. – Лина руками затягивает, пока вы время теряете.

Линь подняла голову, пытаясь разглядеть говорящего. По её лицу было видно, что она одобряет содержание фразы, но не снисходительно-насмешливый тон. Под грозным взглядом девчонки биомасса работников выпихнула жертву на бруствер.

– Да я б и рада, – хмыкнула Линь, – только кто поверит, что у меня сил хватит?

– А ты сожми, сколько силы есть, – полез на рожон автор комментария, спиной ощущая чужие плечи и отсутствие пути к бегству.

Линь коротким движением перехватила проятнутый в её сторону мизинец и стиснула захват тонких пальцев. Секунда, две три… Санька затаил дыхание. О, светлая, представляю, как велико в тебе желание вырвать этот объект испытания из сустава…

Под всеобщий смех мужик освободил палец из захвата, а Линь, устало пожав плечом, вернулась к работе. Впрочем, через пару минут после импровизированного спектакля, в которое превращались почти все сборища из серии «Линь и семь гномов десяток мужиков из соседних лабораторий», девушка тихо смылась в неизвестном направлении.

Как там было у классиков? «Не выходи из комнаты, не совершай ошибку? ^[13]»

Рассудив, что коли уж отдых – это смена занятий, то она почти на курорте, Линь выскользнула из пультовой, взяв курс на кабинет, где её ждала пара недоделанных отчётов, коим следовало помочь в скорейшем появлении на свет. И раз пальцы уже не слушаются её после сто первой пружинки, вручную согнутой из бериллиевой бронзы, следует выпустить их на загон клавиатуры.

Увы, в самом начале коридора Линь была поймана в цепкие объятия Пароёрзова.

– О, Ангелина, – окинув девушку оценивающим взглядом, словно кобылку в ярмарочный день, удовлетворённо кивнул он. – Вы девушка ответственная, лёгкая на ногу… К тому же, знаю, со своим средством передвижения. Пойдёмте, я дам вам документы и адрес, куда их нужно отвезти: понимаете, срочно, сегодня, до четырёх…

«Интересно, к каким чертям на рога он успеет меня отправить, если сейчас уже два часа?» – раздражённо подумала девушка.

Черти, однако же, оказались не столь далеко, и маршрут Линь не ознаменовался ничем интересным, кроме небольшой пробки по поводу двух «поцеловавшихся» машин да автобуса, который отчаянно маневрировал, пытаясь всё это объехать.

Проезжая мимо водителей, один из которых хмуро названивал в страховую компанию, а другой размахивал руками, пытаясь компенсировать слабое знание русской речи, Линь услышала:

– Всё из-за такой, как вот она, не машина, не пешеход, нырь – и усвистеть, а мы из-за них по тормоз и сзади нам в бампер хрясь…

Линь поджала губы, радуясь, что непроницаемое стекло шлема не позволяет разглядеть её лица. Конечно, самый лёгкий способ жить – это, облажавшись самому, поскорее завопить о том, что виноват кто-то другой – государство, которое не чинит дороги, Луна в Козероге, а также те, кто по ним ездит, но никак не ты, купивший права за углом соседнего дома и уверенно путающий тормоз с газом.

А, неважно. В одном водила был прав: преимущество Линь действительно состояло в умении «нырь – и усвистеть». Вперёд по свободной трассе, не оглядываясь назад, рассекая воздушный поток надвое так, что за спиной появлялись два невидимых крыла – это больше, чем способ управлять мотоциклом. Это принцип жить несмотря ни на что, это умение встряхнуться, сбросив с перьев пыль и капли дождя, и вновь лететь навстречу солнцу.

Документы были успешно сданы в нужную контору к началу четвёртого часа, и путём нехитрых умозаключений Линь решила, что на стенд возвращаться нет смысла, тем более, что совсем недалеко начинается район, в котором прошло её детство, отрочество и юность.

Поймав себя на слове «юность», Линь хохотнула. За три последних года, что прошли под звездой семейной жизни, она не изменила ни причёску, ни стиль одежды – разве что волосы стали длиннее, а размер одежды, и так небольшой, откатился ещё на одну позицию назад, но отчего-то чужие дети, встреченные ею в автобусе или в очередях поликлиник, стали называть её «тётенькой» вместо «девушки».

А дети, как известно, не только цветы жизни, но и сверхпроводники Истины.

Припарковав мотоцикл у грязного бетонного забора, отделявшего территорию железнодорожного депо от заброшенного парка, Линь слезла с сиденья и устало опустилась на колени, а потом, поддавшись внезапному порыву, раскинула руки и упала спиной прямо в мягкую траву.

Сколько бы раз её не заносило сюда, в узкую полосу дикого леса, посаженного меж стальными линиями рельсов и асфальтовой рекой проспекта, здесь всегда было безлюдно, словно незримый гений закрыл это место силовым щитом, подарив право доступа лишь ей одной.

Минуту спустя над буйством ничейных трав поднялся лёгкий сигаретный дымок. Его создавала Линь, уставшая болтаться на гирях маятника работа-дом. Линь, окольцованная платиновым кругом принадлежности, дающей чувство опоры в обмен на хрусталь острых граней души, обломанных затем, чтобы о них не порезался тот, кто похитил её из золочёной клетки родительского дома. Линь, осознавшая, что оказалась не на свободе, а в новой клетке большей площади. А мимо неё бежала девочка-Линь, высоко вскидывая ноги и размахивая белым маминым шарфиком за спиной.

– Я птица, я умею летать! – захлёбываясь от радости дышать ветром и видеть синее небо, кричала Линь-шестилетка. – Правда же, правда! Вот, сейчас…

«Ну, лети, раз так», – решил старый кирпич, живущий на дороге, и подставил девчонке подножку.

Восхитительный полёт действительно начинается, обрываясь через жалкую секунду в придорожной канаве. Маленькая Линь тормозит ладонями и коленками, сдирая кожу до крови, и на её белоснежном платьице остаётся чёрный мазутный след.

– Засранка! – орёт рядом гневный голос матери, и сильная рука рывком ставит девочку на ноги, а потом задирает её подбородок вверх, чтобы Линь не смела опустить глаза. – Я тебе только вчера платье купила, не доедала весь месяц, чтоб накопить, а ты, тварь маленькая, вот как чужие старания ценишь… А ну домой, быстро, и будешь сидеть в комнате, пока не поумнеешь…

Взрослая Линь, скривившись, запустила ускоренную перемотку воспоминаний. Рамзан, однокурсник-эзотерик, истово убеждал её в том, что все события в жизни, даже если они кажутся сюрпризом великого рандома, прописаны для нас чуть ли не до рождения, и каждое из них призвано обогатить человека бесценным опытом. Хорошо, Рамзан, тогда мне следует благодарить свою мать за каждый раз, когда она орала на меня вместо того, чтоб обнять и поцеловать в ушибленное место? Ибо объятия не вынуждают нас становиться ловчее, вырабатывать идеальный глазомер и ловкость, учиться сдерживать слёзы, чтобы не вызвать ещё одну волну недовольства, и улыбаться, когда больно – чем сильнее боль, тем светлее улыбка.

Тот же парк через десять лет после неудачного полёта. Рыжий закат последнего летнего дня, и завтра в колледж, а сейчас – костёр, круг света, чужая недонастроенная гитара в руках, и в запасе у Линь – три с половиной аккорда, но их хватит, чтобы петь:

– Огонь всё ярче, страницы жизни в нём горят.

Что будет дальше – об этом знаю только я.

Вопросов больше нет.

В ответ не слышно красивой лжи.

Меня в бесконечность уносит

Поток стальных машин.

Голос Линь едва заметно дрожит, потому что до этого вечера она пела только наедине с собой, когда никто не слышал, но эта песня заслушана ею до дыр, и слова сами рвутся на свободу.

Другая жизнь – не сон.

Я был для неё рождён.

И в час ночных дорог

Я не одинок.

На припеве к ней присоединяется сильный, чистый голос справа. Антон, парень из параллельной группы – растрёпанные каштановые волосы до плеч, кожаный браслет на запястье, а под ним – сделанная тайком от родителей татуировка: незамкнутая окружность, разорванная изнутри тонким росчерком молнии.

Мы верим, что есть свобода,

Пока жива мечта,

Верим в свою свободу,

И будет так всегда ^[14].

Если бы кто-нибудь подошёл к поющей Линь со спины, и, дождавшись, когда она затихнет, шёпотом сообщил бы, что через пять лет железную дорогу отгородят бетонным забором, Антон коротко подстрижётся, сведёт татуировку и устроится разработчиком в крупную корпорацию, а ещё через год сделает девушке предложение, в которое та вцепится, как в спасательный круг, выдернувший её из кислотной трясины материнского мирка – Линь покрутила бы пальцем у виска и ударила бы по струнам, заходя на следующую песню.

Чего же тебе не поётся сейчас, а? Или всё идёт согласно законам природы, из которых следует, что птицам положено драть глотку лишь в брачный период, а потом смысла в этом уже маловато, да и некогда, ибо клюв занят сначала ветками и собственными перьями, из которых строится совместное гнездо, а потом вкусными червячками для жадно раскрытых птенцовых ртов.

Линь скривилась повторно, пытаясь вызвать перед глазами образ костра, первого снега на тонких ветвях деревьев, затем тех же ветвей, покрытых робкими весенними листьями – но код светлых образов не желал компилировться и разлетался на осколки, отказывая девушке в доступе на уровень скрытых душевных ресурсов.

А может быть, просто пересохла та река, да и никогда не была она полноводной, раз обмелела так быстро? Только по самому дну ещё змеится тоненькая струйка, к которой припадают жадными губами то начальники, охочие до чужого сверхурочного труда, то муж с экспертным «Дай я покажу, как правильно делать / говорить / думать», то родители с хитом месяца: «Вы вообще детей планируете?»

Лёжа лицом в небо, Линь глубоко затянулась, спалив сигарету до самого фильтра, и надула воздухом живот, пытаясь вообразить себя пингвинихой, вразвалку бегущей на автобус по февральским сугробам или по мокрому после майской грозы асфальту – ибо хрена с два её подпустят к мотоциклу, как только…

Перекатившись на бок, Линь встала на колени и уткнулась пылающим лбом в траву. Хотя бы здесь, наедине с деревьями, которые видели тебя ребёнком, подростком и взрослой девушкой, ты можешь быть откровенна не только на уровне правды – «я ещё не хочу детей, потому что в мире, куда я не так давно вырвалась, столько всего интересного», но и на уровне Истины – «сейчас я не хочу детей от Антона, опасаясь, что он разочаруется во мне и свалит в туман, бросив меня с мелким на руках, или хуже – останется в семье, заставив и меня, и ребёнка мучиться виной из-за его взыгравшего чувства долга».

То ли порыв ветра в кронах деревьев нашептал девушке что-то тайное и горькое, но Линь вскинулась, словно ударенная током, и широко открыла глаза.

Нет, слова Истины звучат не так.

«Смогу ли я сломать Линь – свободную птицу, чтобы из её обломков слепить голема Линь – матери, или игра не стоит свеч?»

Ты стоишь на перепутье, которое старо, как мир. Выбирай.

Плавный, широкий подъём первого пути теряется в небесах, и не видать, доходит ли он до ворот Рая или обрывается на высоте эшелона стратосферных истребителей. На нём ровными золочёными буквами выведено: «Делай, что должно, и будет, как надо». На этом пути дети учатся у родителей самому лучшему, на этом пути муж и жена понимают друг друга с полуслова и до самой смерти не размыкают рук, смотря в одном направлении, а их родители становятся лучшими бабушками и дедушками, без помех продолжаясь собственными отражениями в детях и внуках. На этом пути вставать в шесть утра в садик / школу / на работу легко и приятно, а потому никто не опаздывает ни на поезд в отпуск, ни за стол к ужину, никто не разбивает в кровь костяшки пальцев и не воет от бессилия, словно раненый волк в клетке, ибо всё происходит вовремя, согласно намеченному плану или, на худой конец, прогнозу погоды.

Второй путь пролегает хайвеем в песках Аризоны, и на его потрескавшемся асфальте белой краской намалёвано: «Делай, что должно, и будь что будет». Это значит – соблюдай предписания дорожных знаков, заправляйся заблаговременно и включай дальний свет своих глаз, едва въедешь на отполированном семейном седане в царство сумрака, и дорожную разметку занесёт песком. Никто не гарантирует тебе, что из придорожного мотеля не выпрыгнет банда головорезов с битами, а когда ты чудом улизнёшь от них, отделавшись парой царапин на капоте, под колёса машины не кинется какой-нибудь чокнутый страус, размозжив голову о бампер и заляпав лобовое стекло кровавыми ошмётками, по поводу которых тебе, перепуганной вусмерть, предстоит сочинить красивую сказку с хэппи-эндом для детей, которые всё видели, а затем перехватить руль у мужа, который вырубился от страха на водительском сидении, и в одиночку мастерски припарковаться на обочине.