– Меня тому никто не учил, но я как-то догадался сам. Мне помог один старец, которого я встретил в Багдаде.

– Где?

– Не столь важно. Этот старец. Он сидел на скале замерев, и мне казалось, что он вовсе не дышит. Он мог просидеть так весь день без пищи и воды на палящем солнце. Знал бы я его язык, а он, к несчастью, был таким же чужестранцем в Багдаде, как и я… Так вот. Знал бы я его язык, я бы расспросил подробно, как он это делает. Как он останавливает в себе жизнь. Но, увы, я был предоставлен сам себе.

– И что же? – Ситрик торопил. Ему не терпелось получить ответ.

– Я сел, как и он, скрестив ноги, и подумал о том, что надо погрузить себя в подобие сна, ведь сон – это маленькая смерть. А что-то внутри меня говорило мне, что я должен умертвить своё тело, чтобы выстроить из него новое. Раствориться, как гусеница в коконе, чтобы потом стать бабочкой. Вот только бабочка умрёт бабочкой, а мне ещё нужно будет обратно стать гусеницей. Ну, об этом позже. Я убегаю вперёд. – Чем больше Холь говорил, тем уверенней и лучше себя чувствовал, и это было заметно. – Я научился отторгать все мысли от своей головы, замедлять жизнь внутри тела, но это не привело к тем всходам, каких мне хотелось добиться. Зачастую я просто-напросто засыпал… Да, не смейся надо мной. Я напоминал себе, что мне нужно подобие сна, а не сам сон, но ничего из этого не выходило. Я понял, что мне всё же надо умертвить себя, как бы я ни боялся этого. Я уселся удобно у костра, подавил все мысли в своей голове, успокоился и стал разжигать огонь внутри себя.

Ситрик слушал с открытым ртом.

– Я боялся. Очень боялся. Смерть – мой главный страх, ведь я люблю и ценю свою жизнь. Так вот я распалял огонь нещадно, прогоняя прочь любые думы, и так тело моё перестало противиться огню. Оно поддалось и начало гореть, и всё, что я чувствовал в какой-то миг, ограничилось лишь сердцебиением.

Ситрик вспомнил человеческое сердце, лежащее меж пылающих углей. То утро, когда Холь сжигал себя, чтобы обратиться птицей, явственно стало у него перед глазами.

– Прежде чем умереть, я успел подумать о том, кем бы я хотел обратиться. И в моей голове сам собою возник образ птицы, галки. Наверное, она тогда пролетала рядом, и мои раскрытые глаза заметили её, пусть я сам ничего не видел в тот миг. Когда я очнулся, то уже был птицей. Я верно придумал разжечь костер. Я вытянул из него всё пламя тогда, так как мне нужно было больше огня, чем могло родить моё тело.

– Невероятно, – прошептал Ситрик.

– Это правда, – с улыбкой произнёс Холь. – Зато навык отторгать назойливые мысли пригодился мне и в быту.

– Хотел бы и я так уметь.

– Научишься. – Холь отмахнулся. – Давай начинай с вязания носков.

Ситрику потребовалось четырежды распустить кружок будущего носочка, прежде чем у него начало получаться. Занятие увлекало не хуже письма, а потому он чуть не упустил начало вечерней службы.

Скоро собравшись, он поспешил к церкви. Опоздал, а потому, когда он открыл створку двери, на него уставился весь приход. Смутившись, Ситрик стал у самых дверей и там же простоял всю службу. Мысли его путались, и когда пришло время петь молитвы, они произносились сами собой, отскакивая от зубов. Ситрик даже не думал о том, что поёт. Привычные тексты и действия получались и так. Вот только прежнего успокоения это не дарило…

Он нетерпеливо ожидал времени, когда сможет остаться один на один со священником. Хотелось рассказать ему всё, что сталось с ним. Хотелось, чтобы хоть кто-то понял его и помог отпустить тёмные мысли, что прокрались в его голову с появлением Ингрид.

Священник Якоб узнал Ситрика, и тот задержался, принимая плоть и кровь сына божьего.

Что же, Холь не угадал: у этого прихода было вино, хоть и сильно разбавленное водой. Да и хлеб не был пригоревшим, в отличие от тех лепёшек, что раздобыл слуга.

Наконец служба закончилась, и люди один за другим покидали церковь. Вскоре помимо Ситрика осталась лишь одна женщина, почти старуха, и священник говорил с ней вполголоса. Ситрик слышал их разговор и по нему он быстро смекнул, что священник этот куда ближе к людям, чем к богу. Кажется, это к лучшему.

Он всё ещё нерешительно стоял у дверей и мял свою шапку, ожидая собственной беседы. Священник искоса поглядывал на него, но продолжал говорить с женщиной искренне, хоть и устало. Наконец она ушла, и Ситрик медленно приблизился к отцу Якобу, отыскивая в его лице одобрение. Тот кивнул, приглашая парня. Ситрик бегло осмотрелся, чтобы убедиться, что они одни, а они и вправду остались тут вдвоём. Лишь незаконченные лица святых, вырезанные на досках, глазели на них из полумрака. Работы для Одена здесь было много…

Они вместе сели на длинную скамью. И Ситрик принялся спешно соображать, с чего начать разговор. Так много лежало у него на душе, что он не успел перебрать эти камни и выложить из них хоть какое-то подобие дороги. Он думал, что начнёт с самого начала: расскажет про Ингрид и её проклятие, что преследует теперь и его самого. Но внезапно в его мысли вторглась Ракель, и Ситрик, сам того не ожидая, расплакался, как ребёнок. Это было куда искреннее заученных молитв.

Слёзы хлынули из его глаз. Ситрик пытался утереть их, но их было так много, что края рукавов его куртки вскоре стали мокрыми. Усталый священник изо всех сил старался изобразить сочувствие, и у него это даже выходило сносно. По крайней мере, он не был раздражён.

– Что же случилось, сын мой? Успокаивайся, расскажи. Не пристало плакать мужчине. Слезами не потушишь скорбь на сердце.

Ситрик с трудом проглотил последние слёзы. Теперь он стыдился не только своих прежних поступков, но и солёных ручьёв, что нежданно потекли из его глаз. Что же за жизнь такая? Один стыд. Как можно так быть?

– Я взял на себя слишком много и теперь не могу это унести. Я… я слаб, а ноша моя тяжела.

– Твоей лишь душе ведомо, что в сердце твоём. Какая такая ноша? – Голос отца Якоба был спокоен и глух, но в нём чувствовалось столько силы, будто под кожей человека сидел великан из камня. – Грех?

– Да, – выдохнул Ситрик. – Но я знаю, как искупить свою вину. Вернее, мне подсказали, и я пообещал, что исправлю всё, что смогу.

– Так. Кто же тебя направил на этот путь?

– Ингрид.

Ситрик произнёс это имя, чувствуя, как оно окровавленным мечом рухнуло на пол. Он уставился на священника, ожидая, что имя проклятой напугало его в той же мере, в какой оно страшит его самого, однако священник даже не переменился в лице.

– Девица, значит, – медленно произнёс он.

– Да, – прошептал Ситрик и поспешил с объяснениями, понимая, что священник подумал совершенно о другом. – Она пообещала отомстить… одному человеку. Но месть её обратилась против неё самой. Она пожелала стать погибелью и сама стала Смертью, дура. А я же… я виноват перед ней, перед её мужем. Поэтому я решился помочь ей справиться с её бедой. Мне надо всё исправить. Я пообещал ей, поклялся!

Ситрик посмотрел на свои запястья, вспоминая, как горели на них руны в тот день, когда он принёс Ингрид клятву. Он больше не видел их, но понимал, что они останутся с ним, покуда не будет исполнена воля Ингрид.

– И обещанное оказалось тебе не по зубам?

– Да, – выдавил из себя Ситрик. – Мне нужно в Ве. Там есть то, что ей нужно.

– Коротка отсюда дорога до Ве. Чего же ты боишься? Ты ведь почти добрался.

– Не пути я страшусь. – Ситрик опустил голову в ладони. – А её саму. Она сводит меня с ума. Я постоянно думаю о ней.

– Неужто тебе довелось перейти дорогу сейдконе?

Ситрик нервно усмехнулся.

– Эти женщины. Все поголовно колдуньи, дьявольское отродье. – Впервые за весь разговор лицо священника дрогнуло, показав живые чувства.

Ситрик нахмурился на его слова. Тут он не смог промолчать.

– Я не соглашусь с тобой, святой отец. Иначе выходит, что я сын дьявольского отродья. Но моя мать – милая женщина. Уверен, что и твоя матушка тоже…

Священник смерил Ситрика взглядом, от которого мурашки пошли по коже. Разговор шёл не туда. Ситрик не рассказал самое главное – что на самом деле заставило его дать обещание Ингрид. Только он подумал об этом, как пальцы его похолодели. Бестолковый разговор он затеял, раз по-прежнему готов прятать свой самый страшный грех. Он закрыл глаза и принялся успокаивать дыхание. Что же, стоило остаться с Холем дома и дальше вязать носки. Только выставил себя посмешищем в который раз.

– Прежде я брал силу в молитвах, – наконец произнёс он после долго молчания. – Но сейчас… У меня не получается использовать этот источник. Он опустел. Я молюсь, как прежде, но понимаю, что толку в этом никакого. Молитва стала для меня обрядом, привычным действием, что я совершаю, но о чём уже не могу думать.

– Странно ты мыслишь, парень. Разве не в том смысл одного и того же действия, чтобы привести суетной день в порядок? А в порядке спокойствие кроется. Часто ли ты молился? Столько же, сколько прежде?

– Нет, – помедлив, честно ответил Ситрик.

– Верни молитву себе.

– Я не могу.

– Отчего же?

– Мой друг. Он безбожник. Он насмехается надо мной каждый раз, когда я преклоняю колени.

– Нашёл проблему. – Священник фыркнул. – Холь этот твой насмехается надо всем, что видит. Шут он и балбес, пусть и голова его седая. Дюже ты много печалишься о других и о том, что они подумают о тебе. Чай не Господь Бог, чтобы перед ним или перед кем-либо ещё смущаться, как на праведном суде.

Ситрик кивнул. Ольгир, никого не боящийся, прежде говорил ему то же самое. Вот только его он не слушал.

– Я понимаю, – прошептал он.

– Сейдкона твоя тебе жизни не даёт, да? Дал бы ей отпор. Дай и другу своему отпор. Есть у тебя на это сила. Иначе бы ты так много не прошёл. Вы же с ним из Онаскана идёте?

– Да.

– То-то же.

– Но как мне дать отпор? Я же им обоим должен. Жизнью обязан.

– А много ль жизнь твоя стоить-то будет, ежели ты так и будешь позволять им попрекать себя? Достойным будь.

Ситрик округлил глаза.

– Как же? То не будет гордыней?

– Ох, послушай меня, мальчик. Я тебе как человек скажу, а не как священник. – Отец Якоб покосился на образа, сотворил божий знак и продолжил: – В меру всего должно быть. В тебе сейчас печали столько, что толика гордыни тебе только на пользу пойдёт.

Ситрик снова кивнул, понимая, о чём речь. Он задумался: он ведь так нужен Ингрид, а значит, он для неё ценен. А раз он для неё ценен, то и он сам должен ценить себя. Она не сможет обрести покой без его помощи. Он важен и нужен ей.

– Иди помолись, – произнёс священник, отвлекая Ситрика от дум. – И скажи, какие грехи тебе отпустить?

– Я могу не произносить их?

– Вот скромняга. Что же боишься похвастаться? – пошутил священник, но от шутки стало только горше.

– Я боюсь признаться.

– Женщины, – крякнул отец Якоб, и Ситрик, скрестив за спиной пальцы, решил согласиться с ним.

В конце концов, так оно и было…

По крайней мере, свалить вину на них было проще, чем разобраться в своих мыслях. Он обязательно разберётся потом. Но не сейчас. Не нужно пугать тонкий лучик решимости, что всё-таки зародился в нём.

От молитвы и правда стало чуточку легче. Наверное, как и от всякой песни…

Домой Ситрик возвращался один и был рад, что священник решил задержаться в церкви. Идти с ним сейчас рука об руку было бы невыносимо. В Оствике было так темно, что не только чёрные, но и белые кошки смогли бы остаться незамеченными: город поглотил туман.

Ситрик остановился, припоминая дорогу. Не попасть бы снова к обиталищу Ракель. Он вздрогнул от этой мысли и принялся озираться. Наконец припомнив путь, он скорее зашагал в сторону дома священника – ночь почему-то казалась страшной. И очень тихой.

Он вышел к воде, прищурился, осматривая стены ближайших домов, и тревожно рассмеялся, уставившись на реку. Произнёс вслух, тихонько журя себя:

– Да ты в маленьком городе заблудиться умудрился. Как ты в лесу выжил?

– С моей помощью.

Ситрик обернулся, узнав голос.

Она стояла прямо перед ним, почти вплотную, так, что можно было коснуться её рукой, если бы она не была бестелесна. Ситрик нахмурился, и Ингрид склонила голову, точно присматриваясь к его лицу.

– Опять ты? – сквозь зубы процедил Ситрик.

Он отступил от неё на шаг и угодил в воду. Ситрик коротко выругался, глядя себе под ноги, а когда он снова поднял взор, Ингрид уже не было.

– Ингрид, – прошипел он. – Тролль тебя побери!

– Да пусть бы и побрал, – раздался голос в тумане, но сколько бы Ситрик ни вглядывался в темень, Ингрид он больше не увидел.

– Уходи!

– Мне некуда идти. – Голос её был похож на шелест листвы.

– Уйди, пожалуйста!

Он озирался по сторонам, пытаясь увидеть Ингрид вновь, но та будто стала единым целым с туманом, сама превратилась в пар. Тогда Ситрик замер, закрыв глаза и пытаясь подчинить себе дыхание. Напуганное сердце колотилось, отдавая в виски громким звуком. Помимо быстрых ритмичных ударов не было ничего: ни шума, ни всплесков, ни шороха длинных синих подолов. Успокоившись, Ситрик наконец раскрыл глаза и, прогоняя прочь тревогу, принялся думать, куда ему идти. С берега ориентироваться было проще – ряды домов расходились от пристани практически ровными лучами.

Кто-то совсем близко прошёл рядом с ним. Ситрик подскочил от неожиданности, хватаясь за нож.

– А что это ты тут делаешь? – На этот раз голос принадлежал отцу Якобу, и напуганный Ситрик еле сдержал свой язык, чтобы не оскорбить старика крепким словом. – Никак топиться собрался? Сын мой, тут дюже мелко.

Ситрик успел порадоваться, что в такой тьме не видно, как лицо его от стыда стало краснее мяса огненной рыбы.

– Нет, – наконец твёрдо произнёс он.

– Вот и славно, пошли домой.

– А ты что тут делал? – не удержался и спросил Ситрик.

– Нужду справлял, – не таясь ответил священник и ушёл прочь, быстро истаивая в тумане. Ситрик нагнал его и пошёл следом.

– Извини меня, я не слышал, как ты оказался рядом, святой отец.

– А это уже не моя забота.

Добрались они так быстро, что Ситрик, как ему показалось, не успел и десятка шагов сделать. Дома приятно пахло едой – у очага хозяйничал Холь, что-то смешное рассказывая разомлевшему и улыбающемуся слуге, лежавшему на хозяйской постели. Заметив в дверях священника, слуга тут же вскочил и принялся изображать хлопоты, вертясь вокруг Холя.

– Вот бездарь, – проворчал священник и устало опустился на лавку, медленно стаскивая с плеч свой плащ. – Глотатель углей! Бестолочь…

Ситрик опустился рядом, и только тогда Холь заметил его.

– А ты чего такой красный? Там снова мороз? – спросил он без всякого стеснения.

– Да, – буркнул Ситрик, снимая промокший башмак.

– Вовсе нет, – тут же ответил священник. – Наоборот, тепло. Туман поднялся сильный.

Ситрик медленно втянул носом воздух и спрятал лицо в ладони, раздвинув пальцы так, чтобы видеть, что происходит в жилище. Холь, заметив этот стыдливый жест, в насмешку подмигнул пареньку, и Ситрик поспешил полностью закрыть лицо. Холь хихикнул.

– А ты что смеёшься, дьявол? – поинтересовался священник.

– Настроение хорошее, святой отец.

– Только попроси, готов буду испортить.

– Не буду.

– Вот и помалкивай, чай не под своей крышей кашу варишь.

Седовласый странник притих. Ситрик понял, что теперь сквозь потрескивание дров слышно, как он пристыженно сопит на весь дом, и хлюпнул носом. Он подумал, что из-за горящего чувства стыда сегодня не сможет спать, однако, когда пришло время сна, он тут же крепко уснул, будто сама владычица мёртвых коснулась рукой его лба, повергая в шуточную смерть.

Вскоре и Холь ушёл спать. Однако в эту ночь ему не спалось. Поворочавшись немного, он поднялся и снова вернулся к огню. Подкинул дров, чтобы было светлее, и снова уселся вязать, пока все спят. На этот раз он мастерил варежки. Он любил это занятие. Возможно, он умел всё на свете, вот только ни в чём не мог добиться настоящего мастерства, охладевая к ремеслу прежде, чем руки превращались в идеальный инструмент.

Ситрик снова ворочался во сне, видя очередной кошмар. Холь дотянулся рукой и толкнул юношу в плечо. Тот тут же затих и вскоре спокойно уснул.

Мужчина, сложив ноги, вернулся к вязанию. Он подумал, что любая старуха в этом городке сможет связать варежки быстрее, да ещё и в кромешной темноте. Но вряд ли кто-то из них получал большее удовольствие от своего ремесла.

Полено, подложенное в очаг, постепенно прогорало, и Холь решил перевернуть его рукой. Он привычным жестом сунул пальцы в огонь и тут же, зашипев, отпрянул. Замотал правой рукой, не понимая, что сейчас произошло. Наверное, резко заболели суставы от того, что он весь день просидел с иглой и нитками. Отложив вязание, он дотронулся до поленца левой и тут же чуть ли не вскрикнул от боли. Перевернув полено, он скорей отдёрнул руку и внимательно посмотрел на неё.

На красной от жара коже медленно проступал ожог…

Утро выдалось холодным, почти ледяным. Лето, растратив все силы, умирало, распластавшись на еле тёплых камнях жёлтой листвой. Уже с десяток дней Агни Левша был новым конунгом Онаскана, а старшая дочь его и молодая жена, немногим старше дочери, – хозяйками Большого дома.

Вигго сам не понял, как пришёл к обрыву, где месяц назад обнаружил мёртвого Ольгира. Он помолился богам, поминая своего господина. Перерезал шею пёстрой курице, которую взял с собой, и, вместо того чтобы оставить её в лесу, бросил в воду залива. Птица упала в спокойную воду, распластав обрезанные крылья. Морскому богу не удалось забрать с собой тело Ольгира, так пусть ему достанется другая жертва.

– Надеюсь, вы довольны, боги, – прошептал Вигго. – Прошу вас, будьте справедливы ко мне. Я знаю, что Агни убил моего конунга.

Восемь дней Рыжебородый приносил богам в жертву по птице, чтобы сыскать их расположение, а на девятый день пропал. Он стал волком и ушёл туда, где прежде скрывался Ольгир. Вигго горько усмехнулся. Он не сразу понял, что за шутку приготовил Агни, лишив Рыжебородого возможности участвовать в Хольмганге. Но Вигго был даже рад, что он, а не Рыжебородый, сразится за честь мёртвого конунга. Он отомстит. Пустит этому мерзавцу кровь…

Солнце поднялось над лесом, и Вигго пришёл к назначенному месту за стенами Онаскана меж городом и курганами. Народу собралось так много, что утка под ногами не прошмыгнёт. Вигго бросил на толпу недоверчивый взгляд и, наконец заметив Хьялмара, направился к нему.

– Левша уже пришёл? – спросил Вигго.

– Опаздывает, – буркнул Хьялмар, прикладываясь к рогу. – Будешь?

– Нет.

Хьялмар внимательно посмотрел на Вигго и его обрызганные кровью руки.

– Надеюсь, ты успел разобраться с Левшой ещё до начала Хольмганга, – негромко произнёс он, чтобы никто больше не услышал, но Вигго покачал головой. – Дюже ты бледный. Смочил бы всё-таки горло.

– Нет, Хьялмар, – процедил сквозь зубы Вигго.

– Мне больше достанется, – согласился мужчина и снова отпил пиво. На запах оно было далеко не лучшим, но и не самым скверным. Его дух щекотал ноздри Вигго, раздражая. – На твоей стороне почти вся знать Ве. Если пустишь кровь этому выродку, пойдёшь служить к ним. И это в придачу к серебру, что положено по праву.

– Я убить его хочу, – прошипел Вигго.

– Он старик. Рань его, и он сам помрёт.

– А точно ли он сражается? – прошептала Тила, всё это время стоявшая за спиной брата и слушавшая мужчин. Вигго только сейчас заметил её. Он был так напряжён, что видел лишь то, что было прямо перед глазами.

– Дряхлый Лис говорил на пиру, что никто из его воинов не будет участвовать в Хольмганге. – Хьялмар почесал бороду. – Значит, сам.

– Дряхлый Лис. – Тила тихонько засмеялась, и Хьялмар захохотал, а после хлопнул Вигго по плечу. – Гляди, идёт!