…Она подсела к нам где-то после Кульсары. Войдя в купе, огляделась и заняла место напротив меня, держа в руках безголовую куриную тушку, обмотанную замызганным шпагатом.
...Поезд Гурьев – Мангышлак был забит до отказа: впихнутые проводниками безбилетники дремали в коридорах, прижимаясь лбами к пыльным стеклам. На узких багажных полках под самым потолком спали каменным сном тощие солдатики с хмурыми лицами. Оканчивалось лето 1991.
Я тоже была безбилетником, но с местом – помогло случайное знакомство возле кассы.
- Будет контролер - высажу на первой станции, – дыша луком предупредил круглолицый и жирный проводник, показав мне место между двумя женщинами, сидевшими на нижней полке. Те молча потеснились – такие же «зайцы» как и я…
Мы перезнакомились и наговорились... Наступал вечер.
…Только что вошедшую женщину все оглядели с любопытством. Она была невысокой и худой, лет примерно сорока, с большим орлиным носом и темными запавшими глазами. На ней был цветастый домашний халат – при желании его можно было принять за затрапезное платье. Однако запыленные домашние тапочки, натянутые на светлые шерстяные носки, не оставляли сомнений – женщина отправилась в дорогу в чем была.
Мы молча разглядывали ее, гадая, что с ней могло произойти. Женщина тоже молчала. Она крепко сжимала свою курицу, на правой руке под засохшими потеками тускло поблескивало широкое обручальное кольцо.
Наконец с верхней полки раздалось кряхтение, и толстая кудрявая Райка громко вздохнула.
- Здрасссьте… - свесившись со своего места произнесла она - Докудова едешь? До Мангышлака?
Женщина помолчала, глядя перед собой, и неохотно ответила с сильным кавказским акцентом:
- Да… в Шэвчэнко.
- Живешь там? – продолжила наша соседка. - домой едешь?
- Родня там… - так же нехотя ответила новая пассажирка
- Ааа… Родне курицу-то везешь? – бесцеремонно продолжила Райка, - а чего ж не завернула ни во что? Завернуть надо, что ты ее тискаешь?
- Нэту у мэня завернуть, - медленно ответила женщина, опустив глаза на курицу, - нэту нычего…
- А чего ж ты без ничего в дорогу отправилась? – бесхитростно задала Райка вертевшийся у всех на языке вопрос.
Женщина промолчала, глядя в темное окно, за которым бежала плоская казахская степь с редкими черными пучками-кустарниками.
Мы тоже молчали. Райка, снова закряхтев, улеглась обратно на свою полку.
- Так... Наверху сифонит уже, - сказала она, - ночь скоро. Надо окно прикрыть!
Женщина встала со своего места и потянулась к приоткрытому до половины окну.
- Закрою, - сказала она, - я сэйчас закрою…
И начала привязывать свою курицу к ручке окна, из которого действительно тянуло прохладой. Крепко перемотав тушку под крылья и ножки, она закрепила шпагат петлей на ручке и перекинула курицу за окно:
- Окно совсэм закрыть?
Окно решено было оставить приоткрытым, чтобы нижние полки не страдали от духоты. Бледная курица качалась за окном, прижимаясь к стеклу то одним, то другим боком. Мы клевали носом.
Хотелось спать, но спать сидя было неудобно. Мы снова затеяли какой-то бессмысленный разговор.
Женщина сидела молча, сгорбившись и зажав ладони между колен, слегка покачиваясь взад и вперед.
- Так вы чего? – снова свесилась сверху Райка, обращаясь на этот раз почему-то на «вы», - чемодан у вас украли, что ли? Или что? С поезда сошли, а он уехал?
Женщина не подняла сухих глаз на Райку:
- Нэт, - ответила.
Немного помолчав, продолжила:
- Брат с жэной остался, они в гостях были... что с ними… нэ знаю. К родне я еду. Примут. А они потом догадаются, найдут. Нэ сказать всэго... и нэ надо вам...
Она путалась в словах и недоговаривала, но суть мы уловили: ей пришлось бежать из родных мест, разом лишившись своей семьи и своего дома. Как, почему? Мы не знали тогда. А уточнять совсем никому не хотелось.
Все ошарашенно молчали. От женщины разило горем, как гарью – как не почувствовали сразу?
- У вас деньги-то есть? – тихонько спросила моя соседка, - еда какая-нибудь? Вы ели?
- Нэт, - повторила женщина свое любимое слово, – нэ могу есть… Нэ надо ничего. Так доеду…
Соседка вздохнула. Мы снова замолчали, думая каждая о своем.
Поезд подъезжал к Бейнеу. Желтые фонари ярко замелькали в темноте, тормоза зашипели, мы остановились. До Мангышлака оставалась всего ночь.
Вдруг с Райкиной полки раздалось громкое ругательство:
- Ах ты, паршивец мелкий, пошел-пошел отсюда! Чеши давай, пока задницу не надрали! Рожу твою я видела! – продолжала орать Райка, - только сунься в поезд, сдам милиции!
За окном послышался легкий прыжок и быстрый топоток убегающих ног.
– Они в окна заглядывают, срисовывают, у кого багаж поприличнее, а потом ночью-то вещички и тю-тю! – объяснила она нам.
Поезд дернулся, станция проплыла и исчезла за черным окном. К ночи мы ощутимо набрали скорость, и в вагоне здорово похолодало.
- Все, закрываем окно! – распорядилась неугомонная Райка, пытаясь поднять раму со своего места.
- Забэру курицу, - сказала женщина, поднимаясь, - быстро едем, боюс, оторвется.
Она нащупала привязанный шпагат и, потянув его… легко вытащила длинный кончик веревки. Курицы не было.
Не веря себе, она пошарила рукой за окном. Постояла, глядя на оборванный шпагат. Мы замерли. Женщина вдруг хрипло крикнула. отбросила веревку, упала на сиденье и, с размаху ударившись лбом о столик, зарыдала.
Плечи ее под цветастым халатом ходили, она кричала и несколько раз подряд, подняв голову, с силой билась ею о столик, пока соседка не подскочила, прижимая ее плечи к стенке и тряся:
- Что ты убиваешься?! Что ты убиваешься так, да хрен с ней, с этой курицей! Воды! Принесите воды!
К нам заглядывали коридорные пассажиры, мелькнуло озабоченное жирное лицо проводника в фуражке. Наконец принесли кружку желтоватой воды из титана, зубы женщины застучали об эмалированный край, она отталкивала руку с водой, пытаясь что-то выговорить или отдышаться…
Постепенно все успокаивалось. Женщина прислонилась к стенке, прикрыв глаза. Кто-то накинул на нее серый пуховый платок. Столик, залитый водой, вытерли чьим-то носовым платком.
Шпагат отвязали от оконной ручки, и он лежал теперь на отмытом столе – сильно укороченный и потрепанный.
Мы переглядывались, вполголоса выясняя, кто и как мог сорвать с высокого окна надежно привязанную птицу:
- Могла и сама веревочка перетереться, ее ж ветром трепало...
- Или кожа лопнула... тушка-то тяжеленькая… была.
- Нет... Это точно тот паршивец в Бейнеу, Райка еще на него орала! Может, его подсадил кто из взрослых…
- Да разве можно сейчас за окно еду выставлять, да еще целую курицу! Уж лучше б она у нее в вагоне протухла, потом в соде отмочила бы...
Я взяла шпагат в руки, медленно пропустила сквозь пальцы и приподняла. Измочаленный тонкий кончик покачивался над столом: вправо-влево…
Райка, так и не слезавшая со своего места и молча наблюдавшая за моими манипуляциями, вдруг легонько хрюкнула. Я подняла глаза. Глядя на веревочку в моих руках, она снова издала странный звук. Теперь уже все смотрели на Райку. Следующий всхрюк в наступившей тишине раздался так громко, что почти уснувшая, как мы думали, женщина приоткрыла глаза и тоже посмотрела на Райку.
Райка свесилась с полки, пальцем указывая на висевшую у меня в руках веревочку, и проговорила:
- Я ж думала… она сейчас курицу вытащит… а она… - И откинувшись обратно на полку, вдруг начала хохотать, мотая кудрявой головой и приговаривая:
- За веревочку – хвать! А курочка улетелаааа…
Мы с негодованием смотрели на бесстыжую Райку. С опаской повернулись к нашей соседке. Женщина широко открытыми глазами смотрела то на Райку, то на веревочку, которую я уже бросила на стол. Мне хотелось вмешаться, извиниться, но женщина прижала ладони к щекам, глубоко вздохнула и выдохнула:
- Ах-хах-ха… - и, запрокинув голову, снова, - хахх-ха-ха…
Это было что-то среднее между рыданием и смехом, но она точно не плакала… она смеялась.
Я взглянула на похрюкивающую Райку, хохочущую женщину, потом на тощую веревочку на столе, вдруг вспомнила:
- Входит и выходит… замечательно выходит!
И, не выдержав, тоже захохотала, окончательно подорвав остатки выдержки остальной части купе:
- Он, наверное, когда увидел курицу, подумал, что ему это снится! – вопила моя соседка
- Так он веревочку-то зубами грыз, не иначе! – орала другая
- Ага, - веселилась я, - а двое снизу держали, пока он грыз…
И мы снова грохали раскатами смеха, не обращая уже никакого внимания на встревоженные лица коридорных попутчиков, пытающихся понять, что у нас опять произошло.
Успокоившись немного, мы взглянули на веревочку, сиротливо лежащую на столе... и снова забились в истерическом смехе.
Мы не могли остановиться, пока не почувствовали, что почти плачем. Тогда самая тихая и незаметная соседка, сидевшая напротив, достала из своей сумки большую темную бутылку Сангрии и сказала:
- А давайте выпьем.
И мы пили. По очереди, из общей эмалированной кружки. Сангрия – очень слабое вино, но нам было так хорошо и душевно вместе, как будто мы росли на одной улице и играли в одном дворе.
Да, мы как будто сроднились…
Только никто из нас так и решился спросить у женщины ни ее имя, ни место, из которого она недавно бежала в одном халате…
Да и не пила она с нами… Только слушала, иногда поглядывая на нас и снова замирая, глядя в ночную степь за окном.
Всем нужно было доехать до Мангышлака. А там у каждого начнется совсем другая жизнь.
О проекте
О подписке
Другие проекты