Кира зашла на кухню, пошарила в холодильнике, нашла холодную курицу, поставила в микроволновку разогревать. Ей снова вспомнилось бабушкино перевернутое лицо. Вот и она туда же, не хочет воспринимать ее переживания всерьез! Кира поежилась. Смотрела на нее как на предателя какого-то. Но это неправда, Кира не была уж совсем бесчувственной дурочкой. И бабушка Аня немало в ее голову вложила информации по истории войн на русской земле.

И книг Кира много читала о войне, о нацизме и фильмы смотрела. Они еще до ковида успели съездить в Польшу и Беларусь. Бабушка очень хотела показать ей те места, откуда пошел их род. Были в Бресте, где жила бабушкина подруга тетя Зоя, в Брестской крепости, ездили в Хатынь. Там Кире вдруг стало плохо, она почувствовала, что на нее словно наползает какой-то синий туман, зазвенело в ушах.

Бабушка тогда перепугалась. Они с тетей Зоей ее несли на руках, а она не могла даже ничего сказать, словно забыла все слова. А когда они домой вернулись, бабушка с подругой уложили ее на диване в комнате, а сами сидели на кухне чуть не до рассвета, все говорили, говорили.

И пели. Кира запомнила очень красивую песню: «Зорка Венера ўзышла над зямлёю, светлыя згадкі з сабой прывяла. Помніш, калі я спаткаўся з табою, зорка Венера ўзышла». Это был романс на стихи белорусского поэта Максима Богдановича. Она тогда не все поняла, песня была на белорусском, но тетя Зоя ей пересказала смысл. Двое влюбленных расстаются, но он просит ее смотреть на звезду Венеру и вспоминать его. И он будет в это же время смотреть и вспоминать ее. Почему-то эта история Кире запомнилась и очень понравилась. Романтичная. Наверное, поэтому.

Но происходящего сейчас она, хоть убейте, не понимала. Да, они привыкли к комфортной жизни. Что здесь плохого? Не за это разве боролись те, кто…

Нет, она, конечно, очень хочет понять. Но никак не может взять в толк: почему всем нельзя просто жить, работать, растить детей, ездить друг к другу в гости? Почему нужно убивать друг друга? Чего же вам, люди, не хватает? Эти вопросы она задавала уже несколько лет назад, когда они с бабушкой были на образовательном семинаре в музее лагеря смерти Аушвиц в польском городе Освенциме. Бабушку пригласили как журналиста, а Киру та взяла с собой. И уж точно никогда Кира не забудет, как они побывали в архиве музея. Как ходили по его территории, как слушали все, что рассказывала пани Мария, бывшая учительница, прекрасно владевшая русским. Как ее правильно назвать? Гид, экскурсовод? Но сотрудники музея несколько раз повторили, что этот путь по лагерям не экскурсия – это слово сюда не просто не подходит, оно кощунственно. Это именно Путь. Кира так про себя и назвала это путешествие во времени.

Бабушка договорилась с архивистами Аушвица, что придет в архив еще раз, ей нужны были какие-то документы. Их пообещали найти. Анна Петровна до пенсии работала в областных и федеральных газетах и скрупулезно собирала все сведения о преступлениях нацистов. На вопросы Киры отвечала туманно: книгу хотела написать.

Архив размещался в одном из бывших блоков лагеря, которые выглядели как в годы Второй мировой. Показывали теперь эти, на первый взгляд, вполне обычные здания из красного кирпича и то, что было внутри, группам из всех стран мира. Из России их, правда, было не очень много, а немцы, израильтяне везли сюда своих детей целыми автобусами. Кира видела несколько таких групп.

Вообще они часто слышали немецкую речь, когда шли по территории лагеря. И в связке с лагерным антуражем этот резкий, на генетическом уровне нелюбимый язык производил жуткое впечатление: будто время остановилось или обратилось вспять. Кира поразилась мужеству, с которым немцы приезжают в Аушвиц-Биркенау, самый большой нацистский лагерь Европы, с детьми и внуками. Что ими движет, ради чего они тут? Чувство вины, желание рассказать всем об этом, чтобы знали, чтобы не забывали… Это, видимо, тоже.

Потом их группу привели к памятнику недалеко от места захоронения останков советских военнопленных с надписями на польском и русском языках: «Памяти советских военнопленных – жертв нацизма. Здесь покоится их прах. Светлая память погибшим». Рассказали, что за могилой ухаживают волонтеры, молодые поляки и немцы.

Когда они с пани Марией подошли к этой могиле, встретили там юношей и девушек в синих одинаковых куртках. Молодые люди красили ворота ограды. Поздоровались. Ребята на английском спросили, откуда группа.

«Из России, – сказала Кира. – А вы?» – «А мы немцы», – ответил один из них. Все молчали. Кира почувствовала, как по лицу текут слезы, отвернулась.

Кто-то из российской группы произнес: «Данке, ауф видерзеен». И они пошли дальше. Долго шли. Молча. Потом Анна Петровна сказала: «Ну вот… За могилой советских военнопленных ухаживают представители нации, развязавшей одну из самых страшных войн на планете. Хотелось бы думать, что эти ребята новую войну не начнут…»

Кира еще раз оглянулась. Белокурый долговязый паренек помахал ей рукой. «У, фашист недобитый», – недобро подумала Кира и передернула плечами, показывая свое отношение к этим правнукам врагов.

А на следующий день они приняли участие в Марше живых. Как объяснили Кире, назвали его так по ассоциации с Маршем смерти, в который в январе перед освобождением лагеря эсэсовцы погнали изможденных людей за шестьдесят километров в свой тыл. Дошли не все. Российская группа шла в общей колонне вдоль железнодорожной рампы в Биркенау.

Рядом с ними бодро вышагивали довольно пожилые женщины, о чем-то переговаривались на английском.

«Where are you from?»^[1] – вдруг повернулась к Кире одна из них. Та слегка растерялась, но быстро сориентировалась: «We are from Russia». – «Oh, wonderful! And we are from America, California».^[2] Кира вежливо ей улыбнулась, хотела спросить, почему она здесь, но шустрая старушка уже догоняла свою группу.

Тут она снова увидела вчерашнего белокурого немца. Он был все в той же синей куртке, которую выдавали волонтерам, помогал катить коляску с каким-то пожилым мужчиной. Кира отвернулась, но паренек окликнул ее: «Стррраствуйте!» Произнес приветствие по-русски, довольно чисто, с раскатистым «р». «Привет!» – буркнула Кира.

«И ауф видерзеен», – добавила про себя. Но паренек остановился, протянул руку. «Фот, я хотель подарит. Тебье. Вам…» Кира посмотрела, что он ей протягивал. Что это? Какой-то кусочек стекла, но не острый, будто оплавленный. «Перите. Это мы нашель там, кде всорвали крематориум, зондеркоммандо, фосстание… На памьят».

Кира машинально взяла желтоватый осколок.

«Ты говоришь по-русски?» – «Йа. Да. Немношк. Но я буду учить!» Паренек махнул ей рукой и покатил коляску дальше, в сторону мемориала, где должно было состояться торжественное мероприятие. Кира хотела спросить, как его зовут, но не успела.

Больше она мальчишку не встретила. Десять тысяч человек со всего мира собрались, шутка ли? Стеклышко, завернутое в платок, убрала в сумку. Да, на память. Если исчезнет наша память. Не хотелось бы даже думать, что тогда будет…

Разве она это не понимает? Но почему тогда все вокруг словно отстранились от нее? Словно они видят что-то такое, что проходит мимо нее. Машка, лучшая подруга, видит, а Кира нет. Упрямство и желание во что бы то ни стало настоять на своем – мама всегда за это ее и упрекала.

Да если бы она понимала, что неправа, разве бы так упиралась? Нет, конечно! Только ведь она права, права! Отмотать бы все назад, как кинопленку… Или заснуть, а проснуться – и нет никакой СВО, все живут мирно и счастливо. Эх…

Кира вяло дожевала показавшуюся безвкусной курицу. Вернулась в свою комнату, подошла к книжному шкафу. Стеклышко лежало в коробке со всякими милыми сердцу вещичками: значками, маленькими сувенирами, привезенными из поездок, заколками и колечками. Кира покопалась в коробке, нашла стеклышко. Оно тускло блеснуло в свете лампы.

Память… Но ведь это было так давно! Какое мы сегодня ко всему этому имеем отношение? У нас что, в соседней, когда-то братской республике снова нацизм возродился?! Нет, этого просто не может быть. Кира бросила стеклышко в коробку и закрыла ее.

* * *

Кира не долго уговаривала отчима отвезти их в ближайший «Макдоналдс» «прощаться». Степан, простой водитель-дальнобойщик, появился в их семье не так давно и изо всех сил старался понравиться падчерице. Она вежливо улыбалась на его шуточки, грубоватые, но добрые, на сближение не шла, держалась вежливо, но отстраненно. Кира мечтала только об одном: поступить в мединститут в Москве и уехать из дома, начать самостоятельную жизнь.

Но баллов в московский медицинский ей не хватило, пришлось срочно перебрасывать документы в свой областной, и в тот еле-еле прошла. Спасли знания, которые она получила в местном медколледже, куда последовала после одиннадцатого класса за своей подругой и заступницей и Маша.

Дома Кира старалась бывать как можно меньше, пропадала на своих студенческих тусовках вместе с Артемом и Машей.

Артем, скорее всего, понимал, что Кира влюблена в него по уши. Никак не получалось у нее это скрыть. Но он не делал никаких встречных шагов, подчеркнуто дружелюбно относился и к ней и к ее подруге Маше. Ага, типа друзья. Кира страдала, плакала Машке в жилетку, та утешала, говорила, что Артем просто смазливый мальчишка, а по сути – нарцисс, пустышка. Ленка вон с ним в одном классе училась, рассказывала, что в голове у него одни тусовки и игрушки, с ним и поговорить-то не о чем. Зубрилка и подлиза к тому же, а эту свою золотую медаль… Кира передергивала плечами и закрывала руками уши: ничего не хочу слышать! На него все наговаривают, а Ленка первая, она в Артема еще в школе втрескалась! Противно слушать!

Кира вернулась домой уже далеко за полночь. Конечно, дядя Степан не отказал любимой падчерице и ее друзьям в этой поездке. Ну, чем бы дитя ни тешилось… Ребята устроили «Маку» торжественные проводы, больше, правда, смеялись, чем грустили. Но были и такие, которые откровенно жалели эту фастфудную забегаловку, а некоторые девчонки даже всплакнули. Нет, ну это уж слишком, решила Кира.

Мама спала, ей завтра рано вставать, ехать к своим ученикам. Она преподавала в школе литературу. Кира включила свет в своей комнате и увидела на светлом покрывале кровати какую-то папку. Она взяла ее в руки, повертела. Обыкновенная старая картонная папка, в которой когда-то хранили всякие документы. Кира видела такие в архиве, когда занималась поиском документов о своем прадеде.

Бабушка положила? Когда успела, возвращалась, что ли, снова… Перевоспитывать ее теперь будет. Вот какую-то старую папку принесла. Ну что здесь можно прочитать такого, чтобы думать обо всем произошедшем в последние месяцы по-другому? Кира вздохнула, переложила папку на стол. Решила посмотреть завтра. Или когда время будет. И мгновенно уснула, забравшись под одеяло.