– Ты правда хочешь сделать вид, будто волнуешься, что со мной может что-то случиться? Я смеюсь. Я не могу контролировать свой голос. – Я не делаю вид, я волнуюсь.
Первый раз я вижу его расстроенным, даже несколько страдающим. Он над тобой издевался, напоминаю я себе. Это правда, но я все равно чувствую себя виноватой, когда Ной тянет меня прочь, а мама так победно улыбается Хардину, что он отворачивается.
Моя кровь закипает. Обычно я и так робкая и еще больше пугаюсь, когда она сердится. Мама никогда меня не била, но никогда не стеснялась указывать на мои недостатки: Ной тем временем просто стоит, глядя на Хардина, и мне хочется выгнать их обоих – точнее, всех троих. Маму – за то, что обращается со мной как с ребенком. Ноя – за то, что наябедничал на меня. Хардина – просто за то, что он Хардин.
Он смотрит на меня и проводит рукой по волосам. За то недолгое время, что я знаю этого странного человека – Хардина Скотта, – я успела выучить, что этот его жест означает волнение или неловкость. Сейчас, по всей видимости – и то и другое. – Тереза, я…
Мне нравится, что, в отличие от школы, в колледже не заставляют студентов вставать перед классом и представляться или делать другие ненужные глупости. В середине рассказа о списке обязательной литературы скрипит дверь, и я едва не вскрикиваю при виде Хардина.
Всю дорогу он молчит, бездумно барабаня по рулю длинными пальцами. Я не обращаю на него внимания. – Я зайду попозже, Стеф, – говорит он, когда мы вылезаем из машины.
– Ну-ну, я тебя слышал. Нет, он тут не живет. Он что, похож на студента из братства? – ухмыляется Хардин. – Вы оба не похожи, – парирую я, и он хмурится.