Входит папа и с ходу кроет Хардина ругательством. Хардин в ответ хлопает его по плечу. Ким называет их детьми. Она говорит, что я и то веду себя как взрослый.
Нет. Внизу, – объясняет он, кладя мне руку между ног.
Наверное, моя неопытность его поражает, но он, по крайней мере, пытается не смеяться. Смотрю, как он водит пальцами по моим трусикам, отчего начинаю дышать чаще.
– Ты уже влажная, – хрипло замечает Хардин.
Все куда хуже. Самое страшное, что у Норы, оказывается, есть муж, а она ведет себя так, словно речь идет о заначенном бутерброде. Я одного не пойму: для нее это вообще не проблема или она просто не воспринимает меня всерьез?
Тяжело вздохнув, я тянусь через него к шкафу и снимаю с вешалки чертовы синие джинсы. Ненавижу их. Мама купила их мне на Рождество, и я поклялся никогда не надевать их, но вот, приехали. Ради настоящей любви и все такое.
Хардин со смехом садится рядом со мной. В руках у него два небольших белых свертка: ни ленточек, ни подписей. Это для меня, я знаю, но не спешу забирать свертки. Не хочу быть невежливым.
Пытаюсь рассмотреть названия книг через бумагу – тщетно. Тогда я отворачиваюсь к окну, чтобы не показаться слишком бестактным.
День тянулся очень долго: школа, уроки игры на пианино, домашка… Кимберли в соседней комнате поет. Черт, ну и голос у нее, такой громкий. Мне порой кажется, что собственное пение она считает красивым. Не хочу разочаровывать мачеху, но даже песик пугается, когда она берет верхние ноты.