Корсунская операция Хмельницкого завершилась очень быстро. Николай Потоцкий, напуганный слухами о превосходящей численности противника, после совета решил отступать из Корсуня на Богуслав под защитой лагеря из телег. Но на пути отступления козаки во главе с Максимом Кривоносом перекопали путь глубокими рвами и завалили деревьями. Войско Потоцкого в широкой балке, зажатой с одной стороны болотом, а с другой кручами, наткнулось на перекопы и завалы, и вынуждено было остановиться. На обрывистом склоне телеги переворачивались, лагерь потерял порядок, не мог развернуть артиллерию. Внезапный огонь пушек, спрятанных в чаще Кривоносом, вызвал панику во вражеском войске. С тыла противника атаковали казаки Хмельницкого и татары Тугай-Бея. За четыре часа армия Речи Посполитой была разгромлена[15].
После боя сотник Тихон Лобода подъехал к обозу, организованному Лукерьей.
– Ну, что, бабы, празднуйте победу славных сынов земли нашей, – сказал в запале Тихон, стирая следы пороха со своего лица. – Эх, переживал Хмельницкий, что поляки не могут подойти для рукопашного боя, что его козаки используют слишком много пороха.
– То вам праздник, а нам работа – раненых искать, – сказала баба Одарка.
– Наши потери должны быть невелики, – отозвался Тихон, – хорошую засаду придумал Хмельницкий, славный гетман!
– Ты Павла не видел? – спросила Лукерья мужа.
– Он ворвался в середину польского стана, когда один из польских полковников со своим отрядом в две тысячи кое-как пробился и ушел. У польского войска произошло страшное расстройство, бежали врассыпную. А отовсюду из засады выскакивали наши козаки, стреляли, кололи, рубили. Я там и Павла видел.
– Та де ж он? – переживала Лукерья. – Марийка, бабы, гайда, искать раненых.
Маричка взяла лошадь за поводья и повела по балке к месту битвы. Балка была усеяна трупами. Мимо проехали козаки, сопровождая кареты Потоцкого и других панов, захваченных в плен. Рядом застонал козак. Девушка осмотрела рану, смочила чистую ткань настойкой листьев черники, приложила к ране и наложила повязку.
– Сейчас, козак, помогу тебе, вставай, садись на подводу, – сказала Маричка и стала тянуть козака.
Посадив его на подводу, она пошла дальше. Столько трупов Маричка не видела раньше. Солнце грело голову, хотя она надела платок. С непривычки немного подташнивало. Маричка посадила на телегу еще раненого жовнира[16], совсем молодого. У рощи она нашла еще одного раненого козака с их хутора. Маричка постоянно всматривалась в лица убитых и раненых, боясь найти своего брата Павла. Пройдя еще метров десять, девушка увидела обезглавленного польского офицера. В голове ее помутнело, и она потеряла сознание. Лежа на траве, придя в себя и открыв глаза, Маричка увидела перед собой лицо польского шляхтича, прям точь-в-точь, как у того, который ей приходил во сне. Маричка встала и подошла к нему. Он еле дышал. На спине у него была глубокая рана от сабли, не считая множества ран на груди. Девушка остановила кровь из раны на спине и увидела, что удар саблей пришелся еще и на шею. Голова шляхтича уцелела благодаря металлическому шлему. Смазав раны, она потянула бесчувственного драгуна к повозке.
– Ух, тяжелый, – Маричка никак не могла затащить его на повозку.
– Позвол ми помоч, пани, – обратился к ней раненый поляк.
– Помоги, – сказала Маричка, – и сам садись на подводу.
Немолодой жовнир помог поднять драгуна и сел рядом с ним.
Вечерело, Марийка пришла с подводой раненых к месту, где бабы условились собраться, чтоб двинуться в обратный путь. Все уже были в сборе, Никола вывел лошадей на выпас в низину, где была густая трава. Дядька Иван хлопотал около костра, а баба Одарка уже бросала пшено в походный кулеш.
– Сколько у тебя раненых, Марийка? – спросила бабушка.
– Восьмеро, один сильно тяжелый, – ответила Маричка.
– Зараз раны почистим, отдохнем, лошади попасутся, а завтра рано-раненько двинемся домой. Раненых всех разобрали, я видела тут бабы с подводами ходили с Яблунивки, Каменки, Березняков, – сказала Лукерья.
– А Пашка нашелся? – спросила Маричка у матери.
– Он сам меня нашел, – ответила Лукерья, – целый, невредимый, слава Богу. Пошли, посмотрим твоих раненых.
Лукерья, Явдоха и Маричка пошли к подводе. Кто-то из раненых стонал. Дремавший раненый козак, которого Маричка нашла первым, открыл глаза.
– От девка, одних поляков понаходила, – засмеялась Явдоха. – Двое козаков, шестеро поляков.
– Зараз всех лечить будем, потерпите милые, – сказала Лукерья, – кто может встать, идите к костру зараз и накормим вас, а что ж ты, соколик, бледный такой, еле жив.
– Он, мама, много крови потерял, рана на спине глубокая, я кровь остановила, – Маричка подложила сена под голову драгуна.
– Красавчик, да не выдюжить[17], лишний труд, надо его оставить, не доедет, – заметила Явдоха.
– Не каркай, будем выхаживать, – оборвала ее Лукерья, – не таких на ноги поднимали.
– Ну, ну, лечите, – Явдоха обняла раненого в ногу козака и помогла ему дойти к костру.
– Никола только на выпас коней повел, а она уже козака обнимает, непостоянная ты, Явдоха, девка, – пошутил дядька Иван.
– А что мне, я молодая, а хлопцев – пруд пруди, хочешь козака выбирай, хочешь жовнира. Он Маричка себе драгуна присмотрела, лежит на подводе весь белый, чуть жив.
– Зараз он не враг, Явдоха, он зараз поверженный враг, значит, будем его лечить по законам военного времени, как военнопленного, – заключил дядька Иван. – Садись, хлопец, усаживайся на тулуп, зараз тебе бабы раны намажут. Лечить. Разумеш?
– Джьэнкуэ[18], – ответил на приглашение жовнир, присаживаясь, – ай! – закричал он от неожиданности.
К нему подошла Василина:
– А ну, покажи рану, – она разорвала штанину, – да, осколок в ноге, операцию тебе будем делать, терпи пока. Как зовут тебя? – спросила она молоденького жовнира. – Твое имя?
– Мам на имьэ Радзимиш, – ответил жовнир.
– Сколько ж тебе годков? Лет сколько? – спросил дядька Иван.
– Мам дваджьэшьчя лят[19], – поляк показал дважды обе ладони.
– Двадцать, какой молодой, – сказала Одарка, – а моему Олесю будет тридцать, а сердце матери болит.
– Что ж с тобой делать? – спросила Василина парня. – Зараз самый раз операцию делать, солнце садится, муха спать улетает.
– Вот те раз, и поели кулеша, – сожалел дядька Иван.
– На утро оставлять – потеря времени, – продолжала Василина, – и воспаление может пойти, а там беды не оберешься. Будем доставать, терпи, хлопец. Иван, неси доски, давай, лягай на доски. Явдоха, подержишь его. Лукерья, дай ему питье, баба Одарка, дайте ему что-то в рот, чтоб стиснул зубы.
Лукерья налила жовниру макового отвара, а баба Одарка поднесла стакан горилки.
– На, выпей, легче будет, пей залпом, не задумывайся, – сказала она.
Он послушно глотнул и обжег горло:
– Горжки[20].
– Пей, пей, до дна, – подбодрила баба Одарка.
Парень выпил и откинулся на досках.
Василина кипятила инструмент на костре в соленой воде, а потом пронесла нож над пламенем. Лукерья в это время перетягивала ногу жовнира жгутом.
– Ну, с Богом, Лукерья, держи его, чтоб не убёг, – сказала Василина, вымыв руки горилкой и разрезая рану.
Маричка в это время обрабатывала раны на груди драгуна. Ей очень хотелось посмотреть, как мать и Василина делают операцию, но драгун был в забытьи, перетащить его к костру было проблемно, потому она обследовала его раны, пока садилось солнце.
– Ты ба! Командир, видать, – сказал подошедший дядька Иван, – вишь, какое убранство, наверняка оберст[21] драгунского полка, видел я таких. Плащ дорогой, перчатки и штаны кожаные, бандолет[22] утерял, видно, в сражении.
– Дядька Иван, а чего их драгунами называют?
– У них флажки с драконом, отсель и название. Драгуны приближаются к противнику верхом, потом спешиваются и воюют, как пехота.
– Рана у него на спине глубокая, – сказала девушка.
– Что ж он кирасу[23] не надел? Уберегся бы.
– Видать, не успел, больно быстро наши наступали, – ответила Маричка, протирая раны и смазывая их мазями на лекарственных травах.
– Да, наши соколы молодцы! А Богдан Хмельницкий – славный гетман, так я скажу. Смелую операцию затеял, умную, козаков полегло мало, а враг повергнут. Еще и всю лядськую[24] верхушку в плен взяли. Ихние жовниры отбивались, а Потоцкий с панами сидели в своих каретах, так их всех тепленьких и привезли в козацкий стан. Перевязала? Ну, пускай спит, накрой его тулупом. Пошли к костру, – позвал дядька Иван.
Лукерья и Василина уже заканчивали операцию.
– Глянь, выкатили пули, – показала Лукерья, – зашивай, Василина, конский волос вставь.
– А к чему волос? – спросил Иван.
– То дренаж, чтоб из раны сукровица вышла, – ответила Лукерья.
Жовнир лежал бледный на досках, на лбу выступили капли пота.
– Ну, все, Радзимиш, жить будешь, теперь ему до утра спать не давать, – сказала Василина, вытирая пот со лба жовнира, – дядька Иван, будете его байками развлекать.
О проекте
О подписке
Другие проекты