Дочь поседела в двадцать лет от пережитого – 2

Настасья подняла голову, не понимая, о чем говорит дочка. А Дуня наконец заговорила о том, что лежало на душе камнем третий месяц:– Уже продал меня отец. Ничего не исправишь.

– Не впервой мне такое, мамань. Отец уже давно возит меня в контору барскую, с самого начала лета, как Федя уехал. Чтобы писарь и счетчик ему пуды лишние насчитывали и приписывали по бумагам.

– Что же они с тобой делают, окаянные? – Настасья зажала ладошкой крик, что рвался изо рта.

Дуняша отвернулась к стене:

– Не спрашивай, тяжко говорить. Стыдно…

Мать схватилась за сердце:

– Что же ты молчала?

– Митьку берегла и тебя, – Дуняша натянула на седую голову платок. – Отец грозился в солдаты его отдать, а тебя в приют. Вот и терпела…

***

За окном сгущалась ночная темнота, выстывала изба от осеннего холода. Но Настасья позабыла про печь. Сидела возле дочери, гладила ее по голове, сквозь слезы шептала молитвы. Обе и не заметили, как задремали.

На печи храпел Степан, и во сне он перебирал деньги. Те, о которых мечтал весь вечер. Звенели монеты, шуршали ассигнации. Амбары его были набиты зерном до самой крыши, и купался он в реке изо ржи.

Скрипнула дверь, и в избу прокрался младший – Митька. Все лицо в синяках и ссадинах, рубаха порвана. Кое-как утерся рушником и улегся на лавку, а перед сном показала спящему на полатях отцу кулак. Ух, завтра, он ему устроит!

Не зря по деревне слухи ходили… Поначалу он не поверил, даже в драку кинулся да добрые люди объяснили, как Степан свое добро копит. Теперь-то он, Митька, правду всю знает… и молчать не будет.

– Отца учить вздумал! – с размаху отец влепил сыну затрещину.

***

Наступило утро.

Митька, и без того весь в синяках, сжал кулаки.

– Не дам ни сестру, ни мать в обиду! Я обо всем теперь знаю. Ненавидят тебя в деревне, душишь ты народ и обираешь. Полные закрома ржи, десятки мешков зерна, а людям есть нечего. Ты их обманул! Ты их обобрал!

– Против отца поднимаешься! – Степан недобро усмехнулся. – А я тебя в солдаты! Сейчас же с обозом отправлю. Я в деревне главный, у меня вы все вот.

Огромный его кулак взлетел в воздух, выбирая, кого первого ударить – сына или жену, что прикрывала мальчишку. Степан и Митька набычились и стояли друг против друга. Между ними металась Настасья:

– Опомнитесь! Грех какой!

Спозаранку сцепились отец с сыном между собой, стоило лишь Митьке открыть глаза и увидеть угрюмое лицо Степана. Тотчас же паренек бросился к нему с криками и обвинениями, а Степан лишь отмахнулся, мальчишка его жизни учит. И со всей силы зарядил оплеуху щенку – пускай знает свое место.

Но Митьку удар не остановил, он дальше криком заходился от ужасной правды об отце.

До драки дело едва не дошло! Как за окном раздался конский топот и грохот сапог. Скрипнула дверь, и снова объявился управляющий. Не один, с ним исправник.

Исправник вышел первым слово держать:Настасья обняла дочь, прижала к себе. Митька встал перед ними, заслоняя от беды.

– Собирайся, Степан. С нами поедешь на допрос. Жалоба на тебя поступила. Дочь свою, говорят, на блуд понуждаешь.

– Кто сказал? Врут! – заметался Степан по избе.

Исправник повернулся к Дуняше:

– Скажи-ка, девка, правда ли, что отец тебя возил для дел греховных в контору?

***

Дуняша молчала, только прижималась к матери. Дрожала как осиновый листочек и бледнела все сильнее. Управляющий, что прибыл вместе со слугой закона, шагнул к перепуганной девице:

– Ну что молчишь, ведь вчера привозил тебя отец утром ко мне. А потом и вовсе согласился в полюбовницы отдать мне навсегда.

Тут Дуняша не выдержала… Закричала страшно, нечеловечески, упала на пол! Забилась в судорогах, разметалась седая коса. Мать кинулась над ней хлопотать, вместе с сыном отнесла несчастную за занавеску.

– Вот тебе и ответ! Поехали на допрос! – исправник уже готов был арестовать Степана.

Тот бросился к ногам управляющего.

– Помилуйте! Я же для вас старался! Вы сами велели эту дуру отправить в контору одну без лишнего пригляда.

Но Кирилл Иванович брезгливо отстранился:

– Дурак! Думал, я твою девку под себя возьму? Я дворянин! Зачем мне крестьянская подстилка?

– Так зачем же требовали? – изумился мельник.

– Барин велел приглядеть за тобой. Слухи до него дошли, что дочку под наших работников подкладываешь, а они за то тебе лишние барыши считают. Вот я и проверил, продашь ли дочь мне за протекцию. Продал! О сговоре вашем теперь мне все известно. Власти сообщников твоих арестовали, твоя очередь настала!

***

Рядом рявкнул исправник:

– Не только за дочку, а еще и сам ты обвиняешься в растлении и понуждении к блуду. Он приоткрыл дверь и кликнул вдову Аксинью, что таилась до сих пор в сенках.

Ступил она в избу, полная, под платьем выпирает круглый, тугой живот.

– Он это, мельник Степан. Ко греху меня склонил, отказывался зерно давать, пока не согласилась на прелюбодеяние с ним. Ребенка ношу от него, а он отрекается! И про Дуняшу все знаю! Сам хвастался, как, мол, дочку в барскую контору возит, велит ублажать тамошних работников!

***

Настасья ахнула. Митька сжал кулаки. Степан замер как громом пораженный, он же самый умный, хитрый, обдурил всех! Как дознались?

– Я и людей созвала! – крикнула Аксинья. – Пусть все знают, какой он! Натерпелись от него. Голодать заставлял, драл втридорога и обманывал на мельнице всю деревню.

– Молчи! – заорал Степан.

– Не замолчу! Хватит молчать! Все село знает, как ты нас обманываешь! На нашем горе наживаешься. Дети у людей мрут, мужики с бабами в поле надрываются, а ты обвешиваешь да воруешь последнее!

Дверь распахнулась, в избу ввалились мужики. Человек двадцать, а то и больше. Впереди – Иван Савельич, отставной солдат.

– Вот он, кровопийца! – крикнул кто-то из толпы.

– Сколько лет нас обирал!

– Дочку родную продал!

– Открывай амбары, показывай, сколько ржи утаил. Мешков у него до потолка, а у нас в деревне впроголодь люди маются.

Исправник нахмурился.

– Это что за сборище? Расходитесь!

– Не расходимся! – Иван Савельич выступил вперед. – Мы сход собрали и мельника судить сами будем!

– Без волостного правления не имеете права!

– А волостной уже едет, – пообещал кузнец. – Мы ему весточку послали, прописали грехи все, что тут творятся.

Степан озирался, как затравленный зверь.

– Врете! Все врете! – лицо посерело, на лбу выступила испарина.

Но толпа напирала:

– Последнюю копейку дерешь!

– С мельницы нажился! Мешок муки мелешь, а отдаешь половину!

– Баб замучал, требуешь не только деньгами платить, еще и подол для тебя задирать.

***

Гнев народный нарастал, мужики теснились, женщины голосили.

– Тихо! – рявкнул исправник. – А то всех в холодную!

На миг стало тише. И тут раздался новый голос, молодой и звонкий.

– Что, Степан, от меня избавился, отправил на заработки. Думал, не вернусь?!

– Федор! – со второй половины избы выбежала Дуняша на встречу жениху.

Он кинулся к девушке через толпу:

– Я, Дуняша. Как узнал в городе, что с тобой беда, сразу примчался.

Степан попытался преградить ему дорогу.

– Не твое дело! Дочки я тебе не обещал!

Но Федор оттолкнул мельника:

– Сватов засылал – вы отказали из-за бедности. А теперь знаю, не она помехой была! Без благословения на ней женюсь, ваше слово не указ больше.

Дуняша поникла, прошептала едва слышно:

– Да как же можно на мне жениться после того, что было?

Федор побледнел еще больше, но не отступил:

– Что было? Что отец родной тебя продавал? Так это не твоя вина!

Степан так и взвился:

– За бедняка не отдам ее!

– А я не тебя спрашиваю! – Федор повернулся к Дуняше. – Пойдешь за меня?

Дуняша молчала, слезы текли по щекам. Какой тут ответ можно дать, сгубил ее отец. Настасья погладила дочь по седым волосам.

– Скажи, доченька. Чего молчишь?

– Не могу я, – прошептала Дуняша. – Какая из меня жена?

– Не говори так! – Федор шагнул к ней. – Ты не виновата! Слышишь? Не виновата!

***

Вперед вдруг вышел Митька. Был он неожиданно спокоен и не сводил хмурого взгляда с отца.

– Мы теперь правду про тебя знаем. Сколько девок ты погубил, обрюхатил вдову, греховодничал. Мать бил, дочку продавал, а меня в солдаты грозился сдать! С такими прегрешениями не быть тебе главой семьи, отказываемся мы от тебя и знать не желаем. Я за главного буду, и я Федора с Дуняшей на венчание благословляю.

Загудела толпа:

– Правильно! Не крестьянин он, а диаволово отродье. Одни грехи за душой.

– В холодную его!

– На мельницу не пускать!

– Из села гнать!

Степан вжался в стену, с ненавистью зарычал:

– Не имеете права! Я мельник, уважаемый человек!

Выступила вперед Настасья:

– И я против мужа пойду, свидетельствовать стану. Двадцать лет молчу! Хватит! Он меня кулаками учил! Дочку родную сгубил! От сына хотел избавиться!

Кирилл Иванович кивнул исправнику:

– Записывайте показания, он за все ответит.

Исправник скрутил мельника под крики толпы. Степан не сопротивлялся, смотрел в пол. Вместе с арестованным ушли из избы и односельчане.

Остался лишь Федор. Поклонился Настасье, протянул сверток:

– Гостинцы вам вез, пряники, мед. Дозвольте с Дуняшей наедине перемолвиться словечком.

***

Оставила Настасья вдвоем влюбленных. А Дуняша головы не поднимает на жениха, только волос коснулась своих.

– Видишь, какая стала. Не надо тебе на мне жениться. Я теперь порченая… Найди другую.

Но Федор взял ее руку:

– Только тебя люблю. Ты добрая, красивая, умная. Что случилось – не твоя вина.

Так они сидели, держась за руки. Ни разлука, ни беда не разведет. Настасья смотрела на них и тихо плакала. Может, и правда, все образуется?

***

Степана судили, дали десять лет каторги за растление и воровство. Отправили в кандалах в Сибирь, откуда он уже не вернулся. Митька вместе с матерью раздал все добро, что отец накопил в сараях. На сельском сходе пересчитали недоимки, вернули муку и деньги.

Хоть и тяжело стало жить, зато на душе чисто. Ведь из ворованного зерна ни хлеба, ни каши не съешь – поперек горла кусок встает и горчит.

Не нужна им эта горькая рожь, которая собрана ценой Дуняшиной чести.

Душу и дочку сменял Степан на добро.

Мельница перешла Митьке. Парень оказался хозяйственным, дело пошло на лад. Работал он честно, лишнего не брал. И со временем забыла людская молва прегрешения его отца, с уважением и почетом стали относиться крестьяне к новому мельнику.

Осенью справили скромную свадьбу. Дуняша ожила, на лицо ее вернулась улыбка, зацвела молодуха, оттаяла душой после того, что с ней сотворил отец. Только волосы так и остались наполовину седыми – память о пережитом.

***

Шла под венец Дуняша в белом платье, с венком на голове. Седые пряди вплетены в косы вместе с лентами – не прячет их больше, не стыдится.

Аксинья родила мальчика. Крепкого, черноволосого. Настасья после родов пришла к ней с вышитой рубашкой для крещения младенца. Зла не держала на вдовицу, не от хорошей жизни та на прегрешение с чужим мужем решилась.

– Расти сыночка честным человеком, – попросила она Аксинью. – Чтобы не был как отец.

Та от такой доброты расплакалась:

– Простите меня, Настасья Петровна. Я ведь тоже виновата.

– Бог простит. Живи, расти сына. Мы поможем.

Жизнь потихоньку налаживалась.

Митька взял в жены тихую девушку из соседней деревни. Настасья нянчила внуков – сначала от Дуняши, потом от сына. И внуки ее росли здоровые, веселые. Не знали они того ужаса, что пережили их родители.

Забыли все о Степане, семья Настасьи стала в деревне уважаемой, никто слова дурного не скажет. Только иногда, глядя на седые волосы дочери, Настасья вспоминала то страшное время. И думала, почему добрым людям достается столько горя?

Но жизнь брала свое. Дети росли, хозяйство крепло. А в далекой Сибири на каторге доживал свои дни бывший мельник. Говорят, совсем с ума сошел. Все дочку звал, прощения просил. Но было поздно, не отмолить такие прегрешения.

Дуня часто учила молодых женщин:

– Не молчите, бабоньки. Зло от молчания только крепнет. Заступайтесь друг за дружку. Вместе – сила.

И женщины слушали, кивали. Знали – Дуня правду говорит, на себе зло от отца испытала.