Хотел ломать ее барин, топтать до той поры, пока Дунька не перестанет на него волком смотреть. Уж больно зыркает своевольно. Ну ничего, сегодня позабудет о своем упрямстве навсегда!
Правда, не видел мучитель Дуниного лица, а то поменьше бы ликовал.
Дуня перед тем как вскарабкаться на облучок, обернулась к избе, где корчилась в сердечной боли мать. И во взгляде ее было упрямая воля, словно пообещала она сама себе: «Я вернусь, обязательно вернусь».
Утро в барской усадьбе началось со страшной вести:
– Беда! Барин наш… помер!
Принесла ее перепуганная горничная. Она заколотила спозаранку в дверь к управляющему.
– Барин помер! Помогите!
Тот высунулся в одних портках:
– Как помер? Что ты несешь, дуреха неграмотная?!
А та трясется и божится:
– Вот крест! В кабинете лежит! Синий! А рядом девка деревенская, что вчера привели. Страшная такая, глаза как у мертвой!
Управляющий натянул рубаху и бегом в барский дом. Не соврала горничная!
В кабинете и правда на полу лежал Баранов. Мертвый, уже и остыть успело тело. Лицо у мертвеца перекошено, глаза вытаращены. А рядом в кресле сидит Дуня, руки на коленях. Раздетая до исподнего, платьем прикрывается.
А на белом кипенном белье багровые пятна. Кровь! Управляющий попятился от нее – убийца!
– Ты чего, девка, наделала? Пришибла барина али прирезала? Признавайся!
Только крик его Дуню не испугал, все так же она смотрела сквозь него, будто рядом никого и нет. Но ответила:
– Удар у него приключился. Захрипел, барин, да и упал замертво. Я хотела помочь, но где мне. Я же не знахарка. Помер.
– Что ты врешь! Вон все платье в крови! – ткнул управляющий в подол.
Дуня на разбитый бокал указала:
– Так то вино. Барин бокал уронил, когда падал.
Огляделся управляющий – и правда, на ковре лужа засохла, осколки кругом. Да все равно страшно, уж больно спокойна девка. Равнодушно смотрит на мертвяка, словно и не боится покойника.
Послал он за доктором и становым, а девку от беды подальше закрыл на ключ в кабинете прямо с мертвым барином. Пускай с ней начальство городское разбирается, виновата или нет.
Но в одиночестве недолго просидела Дуня рядом с мертвецом… Вдруг скрипнул ключ в двери, и в кабинет проскользнула сгорбленная старушка в темном платке.
Кинулась к девушке:
– Дуня, деточка, – прошептала она, озираясь. – Беги отсюда, пока не поздно. Я тебя не выдам, спасу. Беги, ведь слушать не будут господа городские тебя. Увидят крестьянку, враз на каторгу сошлют без вины виноватую.
Дуня смотрела на нее с подозрением:
– На мне греха нет, не побегу.
Старуха подошла ближе, ухватила ее за руку костлявыми пальцами:
– Я ведь нянька барина самого, всю жизнь при нем служила. И тайну знаю, кто ты такая. Добра тебе хочу же! Барыня мне покойная, матушка Баранова, велела за тобой присматривать и беречь.
Лицо у Дуни потемнело:
– Так что же, выходит, знали? И молчали!
Старуха оглянулась на мертвеца и перекрестилась:
– Не время сейчас говорить. Беги, пока можешь. А то ведь…
Не успела остеречь… В коридоре уже загремели шаги, зазвенели голоса – жандарм с доктором! Старуха заметалась по комнате:
– Господи, что же теперь будет!
Да поздно…
Дверь распахнулась. На пороге стоял становой пристав в мундире, за ним – доктор в сюртуке. В коридоре толпились дворовые, управляющий. Все смотрели на Дуню… Будто она не человек, а зверь в клетке.
– Вот она! – указал на нее управляющий. – С барином была, когда он помер!
Становой прошел в кабинет, осмотрел тело, повернулся к девушке:
– Имя?
– Евдокия Филиппова.
– Что здесь произошло?
Дуня спокойно ответила:
– Барин вина хотел выпить, да удар его хватил. Вот и все.
Становой слушал девку с недоверием. Врет, шельма! Если не врет, так все равно виновата. Почему сразу на помощь не позвала? Кто-то же должен ответ нести за смерть Баранова. Сослать ее в острог. И всех делов!
Старая нянька прижалась к стене, губы ее беззвучно шевелились – то ли молилась, то ли что-то шептала. Как приметила, что становой уже Дуне руки тянет, арестовать ее, так и упала перед ним колени:
– Ваше благородие! Грех тайный открыть должна!
Все замерли. Становой нахмурился:
– Говори, старая.
Нянька подняла дрожащую руку, указала на мертвого барина, потом на Дуню:
– Дочь она ему… Родная дочь… Баранова она по крови, по рождению, благородная девица, а не крестьянка.
– Что ты мелешь, старая? – становой схватил няньку за плечо. – Какая дочь? Откуда?
– Ох, ваше благородие, выслушайте! – нянька заголосила, раскачиваясь на коленях. – Двадцать лет назад покойный барин… Царствие ему небесное… Марфу-то, крестьянку молодую, силой взял, а она и понесла от него. Девка родилась, Евдокией назвали.
Покойная барыня про внучку прознала, признала ее. Да молчала, лишь велела мне за девчонкой присматривать, от беды беречь.
Нянька вытащила из-за пазухи пожелтевший конверт:
– Вот покойница все в грамоте прописала, мне на сбережение оставила.
Становой взломал печати, развернул письмо. Читал долго, лицо его менялось – то хмурились, то удивленно поднимались брови.
– Так-так, – пробормотал он наконец. – Выходит, крестьянка Филиппова дочерью Баранову приходится? Неужто не соврала ты, старая, правду сказала.
– Правду… – вдруг раздался тихий голос.
Это заговорила Дуня. Все повернулись к ней, а она стояла прямо, подняв голову. В глазах ее не было ни страха, ни раскаяния.
– Чистая правда, – тихо повторила девушка. – Матушка вчера мне тайну открыла, что от барина я прижиток, вне закона рожденный.
Она бросила взгляд на покойника.
– Батюшка он мне по крови.
Дуня вдруг отвернулась от всех, уставилась в окно, где за стеклом разгорался день, солнце золотило верхушки деревьев. Говорить так легче, когда не видишь десятка удивленных лиц.
– Я вчера и барину-то сказала о том, напомнила ему про молодые прегрешения. Знала, что снасильничать он меня хотел, для того и забрал из дому, от матери вместо сестры. Ему все равно, не одна, так другая. Он мне раздеться велел до исподнего, я все сделала… А когда вино наливал, спросила: «Знаете вы, что я ваша дочка от Марфы? Кого хотите спортить? Дочку ведь кровную».
– Он сначала смеялся… Как услышал правду, побагровел весь, за сердце схватился. «Врешь!» – закричал. Я ему в ноги поклонилась, сказала: «Матушка врать не станет, на кресте призналась. Батюшка вы мне родной».
Тут его и скрутило. Упал, забился в судорогах… Я хотела воды подать, да где там. Помер он, даже в память не пришел.
Доктор подошел поближе к покойнику, осмотрел. И правда, ни порезов, ни синяков. Все признаки сердечного приступа.
– Выходит, сама ты его не трогала?
Дуня покачала головой, лицо у нее было суровым, взгляд тяжелым:
– Не убийца я, на отца, пусть и такого, руку не подниму. Господь покарал его. За грехи тяжкие и жизнь неправедную.
Становой закрутил головой – дело темное, наказать все-таки кого-нибудь надо бы. Сложил письмо, сунул в карман:
– Надо разбираться. А ты, девка, пока под стражей побудешь. Уведите ее.
***
Весть о смерти барина мигом разнеслась по округе!
Марфа слушала рассказы на деревенском пятачке и заливалась слезами. Горевала о дочерях – одна в бегах, другая – в остроге. На третий день приехал новый барин, племянник покойного из губернии, в наследство вступать. Молодой, лет тридцати, с умным лицом и грустными глазами.
Первым делом он велел позвать управляющего:
– Докладывай, что тут у вас стряслось. Что за история с Барановым произошла.
Управляющий рассказал все как было. Молодой барин слушал, хмурясь.
– Развел тут покойник, конечно, дом терпимости. А дочка его Дуня где сейчас?
– В остроге сидит. Следствие идет.
Молодой барин нахмурился:
– Отпускать ее надо. Сам дядюшка виноват, что грехов наделал. Вот сердце и прихватило от такой жизни. Крестьянку отпустите, – он задумался. – И вот еще что. Семье этой несчастной Евдокии выдайте из наследства тысячу рублей. Пусть живут спокойно.
Управляющий вытаращил глаза.
– За что ж такая милость?
– За страдания. За поруганную честь. За двадцать лет молчания. Исполняйте.
***
Когда Дуню выпустили, она не поверила своему счастью. Надышаться не могла свежим воздухом, насмотреться на яркое солнце.
Ее уже и ждали…
На улице стояла телега, а возницей – Федор, сын старосты. Дунин давний ухажер. Уже с лета они друг друга заприметили и о сватовстве речь вели. Но теперь при виде милого девушка поникла. После такого позора замуж не берут…
Федор же кинулся навстречу:
– Дуня! Мать твоя послала встретить!
Она молча села в телегу, отвернулась. Говорить о том, что произошло, тошно и стыдно. Но Федор засыпал ее новостями:
– Все хорошо, сестрица твоя вернулась вчера от тетки. Новый барин распорядился – никого не трогать.
А потом затих, глядя на Дуню, которая не поднимала головы. Девушка с трудом вымолвила:
– Вся деревня теперь знает про меня? И кто отец мой. И что… произошло…
Федя нахмурился:
– Так что с того? Ты не виновата, пускай языки чешут. Баранов – мерзавец сколько бед наделал, все про то знают. Сдох – туда ему и дорога. Если бы я знал, что он тебя в поместье забрал, так сразу бы ему рожу начистил. А к тебе я свататься не передумал, даже не сомневайся.
Вспыхнула Дуня от радости и все-таки засомневалась, может, из жалости Федя-то ее утешает.
– Люди говорить будут… всякое. Что спортил он меня, что прижиток я барский. Ублюдками таких кличут.
– Пусть говорят, я рты кулаком-то быстро закрою, – насупился Федор. – Мне не с людьми жить, а с тобой. И ты мне мила, знаю я, что лучше тебя и чище нет никого.
Дуня посмотрела на него и впервые за эти дни улыбнулась.
Дома девушку встретили как с того света. Марфа плакала, обнимала дочь, целовала в обе щеки. Сестрица Настенка повисла на шее, тоже плакала, но уже от радости.
– Думала, не увижу больше!
– Видишь, все обошлось, – Дуня гладила ее по голове. – Теперь заживем спокойно.
***
А в горнице обомлела от гостьи – на лавке ее ждала старая нянька. Поклонилась старуха ей в ноги.
– Простите меня, Евдокия Степановна. Не хотела я беду вам накликать, да тайну больше нести не могла.
Дуня усадила ее за стол:
– Не вини себя. Видно, так богу угодно было. Может, оно и к лучшему.
Нянька достала из-за пазухи туго свернутый сверток:
– Велела передать покойная барыня вам. От бабушки вашей… Хоть и не по закону, а все кровь родная. Тут крестик нательный, колечко золотое. Еще записка есть.
Дуня развернула пожелтевшую бумажку:
«Внучке моей Евдокии. Прости меня, что не смогла признать тебя при жизни. Но знай, любила я тебя и молилась за тебя каждый день. Храни тебя Господь».
И на душе у Дуни вдруг потеплело.
Пускай и прижиток она, а все-таки ее любили. Если не отец кровный, так бабушка. Издали, но любила.
Нянька поклонилась на прощанье.
– Молодой барин распорядился избу вам новую построить. И землицы прирезать.
Вспыхнула Дуня, не нужны ей барские милости от наследства. Поскорее бы забыть обо всем. Да мать ее остановила:
– Не сердись. Почитай это долг Баранов за страдания наши возвращает, за честь поруганную. Хотел он тебя за долги забрать, а сам теперь в недоимках оказался…
Тут и не поспоришь – воздаяние каждому по заслугам дается.
***
К Пасхе новый дом уже святили. Народу собралось подивиться на хоромы – яблоку негде упасть. Марфа стояла на крыльце, не веря своему счастью. Рядом дочери – Дуня в новом сарафане, Настенка с новыми лентами в косах.
Даже на удивление всем барин молодой прикатил в коляске. При виде него смутилась Марфа, а Дуня не испугалась. Только замерла, что же снова судьба ей приготовила? Уже ничего не страшно – в остроге была, с негодяем-отцом столкнулась, смерти в глаза заглядывала.
А молодой барин протянул Дуне шкатулку:
– Это тетушка в завещании прописала тебе отдать. Велела передать, когда время придет.
Дуня раскрыла ларчик дрожащими руками. Внутри лежали документы, какие-то бумаги.
– Что это, барин?
– Вольная твоя. Тетушка хлопотала втайне, через губернского предводителя. Теперь ты не крепостная, а вольная крестьянка. И сестра твоя, и мать.
Толпа ахнула. Марфа упала на колени:
– Господи, дожила!
Барин поклонился ей:
– Я только исполнил волю покойной. Живите счастливо.
После его отъезда во дворе начался настоящий праздник. Играла гармонь, девки песни пели, парни вприсядку плясали. Дуня рядышком с Федором улыбалась. Как же жизнь ее ладно сложилась. Еще совсем недавно к каторге готовилась, рабой была у барина.
И рождение, и жизнь ее полны были испытаний и невзгод.
Да только она не сдалась, не сломалась. За свою честь не побоялась вступиться, за сестру горой встать, матери опорой быть. Вот и наградила судьба за хорошие поступки!
Теперь она вольная крестьянка! Зажиточная, с приданым, и жених рядом на загляденье. И впереди ждет долгая и счастливая жизнь.
О проекте
О подписке
Другие проекты