– Стас, – обратилась к приятелю Александра, указывая на два гвоздика, торчащих из стены. – Смотри. Ты помнишь эти картины?

Скульптор уставился на пустой участок стены.

– Вообще не помню, – признался он. – Что-то там было, да. Саша, ты знаешь меня, я не любитель живописи. А пойдемте-ка отсюда, ребята. Нехорошо, ну правда!

За полночь они совещались на кухне у Александры. Прежде чем отправить друзей обратно на кладбище, художница пригласила их к себе на чашку кофе. Впрочем, Валера робко попросил чаю. Пока Александра стояла у плиты, Стас держал речь:

– Юлия взрослый человек, она имеет право уехать, выключить телефон, никому ничего не сказать…

– Ничего не напоминает? – повернулась к нему Александра.

– Думаешь, это месть? – изумился скульптор. – Мне?

А, ну да, схема-то похожая.

Александра процедила кофе и поставила кружку перед Стасом. Для Валеры нашелся чай в пакетике, и он покорно уставился в чашку, не встревая в разговор.

– Схема похожая, а вы с ней совсем не похожи, – вздохнула Александра, – вот что меня пугает. Ты – перекати-поле, она домашний человек. Ты можешь в Москве нырнуть, в Питере вынырнуть, а она дальше Солянки не решается заходить. И вот так исчезнуть… Нет и нет! Что-то произошло.

Вспомнив предсказание Леонида, художница добавила:

– Или произойдет.

– Может, Юлию на скорой увезли, когда тебя дома не было, – предположил Стас. – Может, она в больнице, ей не до тебя, да и кто ты ей, чтобы звонить, извещать? Вот и все объяснение. Что ты панику-то поднимаешь?

– Зато ты очень спокойно относишься к такому варианту, – в сердцах бросила Александра. Ей хотелось как следует отчитать Стаса, но сдерживало присутствие постороннего лица. Валера с отсутствующим видом потягивал чай, но, без всяких сомнений, к разговору прислушивался.

Стас сложил ладони в молитвенном жесте:

– Что, ну что я должен делать, по-твоему? Беспокоиться? Я беспокоюсь, а толку-то? Обзванивать больницы и морги?

При упоминании моргов Валера поднял глаза и тут же опустил их. Стекла очков слепо блеснули в свете лампочки.

– У нее были… – Александра осеклась, поймав себя на том, что говорит о квартирной хозяйке в прошедшем времени. – У нее есть родственники?

– Понятия не имею. – Отодвинув кружку, скульптор поднялся из-за стола. – Об этом мы никогда не говорили. И вообще, Саша, сейчас ты делаешь ошибку. Расспрашивать надо не меня, а Марью, они близко сошлись, прямо подружились. А когда Юлия мне что-то рассказывала, я даже не слушал.

– И очень плохо, – вздохнула Александра. – Что ж, остается ждать и надеяться, что все обойдется. Не к гадалке же обращаться, чтобы ее найти…

– Все гадалки – мошенницы, – немедленно заявил Стас, явно вспомнив Надю-сербиянку. – Ладно, Саша, мы к себе на кладбище, время позднее, дорога дальняя. Не сердись.

Валера встал, поставив на стол ополовиненную чашку жидкого чая. Александре вновь показалось, что он колеблется, не решаясь протянуть ей руку на прощание. Художница демонстративно скрестила руки на груди и повернулась к Стасу, который натягивал куртку.

– Забери свои цветы. – Она кивнула на букет в ведре. – И знаешь что? Отдай мне ключи. Я буду туда заходить, проверять.

– К чертовой матери цветы! И что там проверять? – Стас с явным облегчением протянул ей два ключа на кольце, как будто эта почти невесомая ноша чрезвычайно тяготила его. – Все было как всегда.

– А у меня осталось ощущение, – заметила Александра, словно про себя, принимая ключи, – что там было не все как всегда. Что-то было не так, но я не могу понять, что именно. Глазом зацепила, а разумом не поняла.

– Две картины пропали, – напомнил Стас.

– Нет, – отрывисто ответила Александра. Она отперла дверь, и мужчины вышли на лестничную площадку. – Не картины. Дело не в картинах.

* * *

Следующий день обещал быть сложным – Александре предстояло посетить трех возможных клиентов на разных концах Москвы. Из троих она знала только одного и заранее содрогалась, планируя встречу.

Этот именитый коллекционер довольно часто что-то покупал и продавал. С ним приходилось иметь дело ради заработка, но Александра долго потом отплевывалась, вспоминая лисье морщинистое лицо, сладкий фальшивый голос и всяческие каверзы, которыми тот украшал свои сделки. «Вязкий скряга, скользкий, хитрый, – жаловалась она иногда Марине Алешиной. – Только и думает, как бы тебя обдурить, причем из-за чего убивается? Из-за ерунды, из-за копейки. Богатый человек, в живописи разбирается отлично, можно сказать, сам эксперт. Два образования, три европейских языка… Общаться невозможно, тошнит!»

Был еще момент, на который Александра подруге не жаловалась. Показывая свои богатства, Николай Сергеевич постоянно норовил взять ее за талию. Это носило бы характер доброй стариковской ласки, поскольку коллекционеру было под восемьдесят, но поползновения были слишком навязчивы. Александра уворачивалась от этих объятий как могла, не имея возможности резко одернуть старого ловеласа – ведь от него зависел заработок. Одной из самых тяжелых сторон ее профессии была именно необходимость общаться с малоприятными людьми, сохраняя самообладание и посылая любезные улыбки. Художница подозревала, что Николай Сергеевич устраивает все это специально, чтобы выбить ее из колеи и заставить совершить оплошность в его пользу. Александра прекрасно понимала, что этого человека интересуют только деньги. Он был проницателен, дерзок и совершенно не брезглив. Покупал заведомо краденое по дешевке и умудрялся куда-то сбывать втридорога. Александра от таких сделок сторонилась, так же как от объятий коллекционера, и все же пару раз ей случилось продавать краденые картины. Полотна ушли быстро и на редкость удачно, она неплохо заработала, но омерзительный осадок остался навсегда.

…И сейчас, стоя перед дверью квартиры, где обитал Николай Сергеевич Кожемякин, готовясь нажать кнопку звонка, она поморщилась, словно ей предстояло влезть в смердящую помойку. Вспомнились горькие слова Стаса, произнесенные накануне: «Я просто ползал в грязи в поисках пропитания. Как и ты, Саша, будь честна!»

Дверь отворилась, прежде чем она позвонила. Коллекционер, извещенный о ее прибытии по домофону, был начеку, и не успела Александра переступить порог, как он полез с объятиями:

– Сашенька, дорогая, как я рад вас видеть! Совсем меня забыли!

– Ну что вы, Николай Сергеевич, – внутренне содрогаясь, ответила она и вежливо высвободилась из цепкого кольца его тощих жилистых рук. – Я часто вас вспоминаю!

«И это чистая правда», – сказала она себе, проходя вслед за хозяином в глубь квартиры, в комнату, где тот хранил свои сокровища.

…Среди многообразных типов коллекционеров можно выделить две крайности.

Одни, целиком уйдя в создание своего собрания, начинают пренебрегать бытовыми удобствами и качеством жизни. Александре случалось встречать людей, спящих чуть ли не на полу, одетых в лохмотья, с неоплаченными счетами за воду и свет. Художница подозревала, что некоторые из них попросту недоедают, не из-за нехватки средств, а потому что забывают поесть. С внешним миром такие коллекционеры почти не контактируют, разве чтобы сделать очередное приобретение. Их собрания варьируются от убогих до блестящих, они редко прибегают к помощи экспертов, ориентируясь лишь на свое чутье, иногда поразительное. Их можно заметить на помойках, где они перебирают выброшенные вещи. Это настоящие фанатики, рабы и рыцари своей мечты и страсти. Окружающие считают их сумасшедшими. Некоторые из них и впрямь таковы.

Коллекционеры противоположного типа предпочитают окружать себя красивыми вещами и комфортом. Вся мебель в их жилищах, как правило, антикварная, иной раз музейного уровня. Они имеют обширные знакомства и высоких покровителей. Отслеживают вещи на аукционах, как правило, пользуясь услугами посредников, следят за новостями из мирка собирателей старины – кто умер, чье наследство продается. Покупают дешево, чтобы продать дорого, не брезгуют краденым. Коллекция сама по себе их не волнует. Это холодные философы, уяснившие себе, что любая ценность не более чем условность. Страстям в их жизни места нет. Любой человек, вступающий с ними в сделку, останется в убытке почти наверняка.

Николай Сергеевич Кожемякин принадлежал ко второму типу. И сейчас, войдя в большую комнату, обставленную старинной мрачной мебелью из резного грушевого дерева, усевшись на предложенный ей неудобный стул, больше похожий на трон, Александра держалась натянуто. На обильные вопросы о здоровье и настроении художница отвечала так сдержанно, что Николай Сергеевич забеспокоился.

– Сашенька, милая, я ничем вас не обидел? – заворковал он, топчась рядом с ее стулом. – Вы не держите в себе, скажите прямо!

– Ну что вы, что вы, – сказала художница, через силу улыбаясь. В этот миг она заново переживала недавнюю кошмарную историю, когда обнаружилось, что продаваемая по поручению Кожемякина картина – краденая. Дело удалось замять лишь благодаря вмешательству самого коллекционера, который на удивление ловко гасил такие скандалы.

– И хорошо, – мгновенно успокоился Николай Сергеевич. – Чайку, кофейку?

– Спасибо, только что пила, ничего не надо. – Александра оглядела стены, сплошь увешанные картинами, от угла до угла и от пола до потолка.

Плотная развеска была очень похожа на ту, которую можно было наблюдать у Юлии Петровны, с одним существенным отличием – здесь были только ценные полотна. Картины покойного художника Снегирева коллекционера Кожемякина не заинтересовали бы даже в качестве курьеза. При полном отсутствии морали Николай Сергеевич обладал безукоризненным вкусом и дьявольским чутьем.

– Не смотрите, дорогая, ничего нового не увидите. – Покружив вокруг стола, Николай Сергеевич присел на стул рядом с Александрой. – У меня сегодня, собственно, не продажа, а секретный разговорчик.

Внутренне содрогнувшись, художница любезно ответила:

– Слушаю вас очень внимательно!

Кожемякин поерзал на сиденье и устремил в пространство загадочный взгляд маленьких мутных глаз. Могло показаться, что у него катаракта, но Александра знала – коллекционер отлично видит и не пользуется очками.

– Видите ли, Сашенька, – задумчиво проговорил он, обращаясь, впрочем, не к Александре, а к умывающейся девушке на советском полотне тридцатых годов прошлого века. – Дельце особенного свойства.

«Краденка», – решила художница и осталась безмолвна.

– Вот, предлагают кое-что приобрести, и я не прочь, – продолжал Кожемякин. – Но требуется экспертиза. У меня возникли сомнения.

– В подлинности? – рискнула спросить Александра, хотя по опыту знала, что рядом с Николаем Сергеевичем лучше всего молчать и слушать.

– В авторстве, – сообщил тот умывающейся девушке на картине. – Мне кажется, автор не тот. И дело очень-очень деликатное. Такое дело требует тишины, понимаете, дорогая моя?

– Да, вполне, – кивнула художница. – Но хотелось бы ясности.

– Вот и мне тоже хотелось бы, – вздохнул Кожемякин и перевел наконец взгляд мутных глаз на Александру, чем доставил ей мало удовольствия. – Хорошо бы вы за это взялись. Я вам доверяю, а это знаете… Дорогого стоит.

– Так что от меня требуется? – осведомилась Александра, снова припомнив эпизод с краденой картиной и выругавшись про себя. – Установить авторство?

– Совершенно верно, установить авторство, но так… – Николай Сергеевич сделал многозначительную паузу. – Так, чтобы продавец ничего этого не… Чтобы ни мур-мур, понимаете, дорогая?

Александра поняла. Ей часто случалось иметь дело с клиентами, которые не знали, чем именно они обладают. Причем кто-то в разы преувеличивал ценность товара, кто-то преуменьшал. Кожемякин явно взял какой-то след и надеялся крупно нажиться на невежестве продавца, это было ясно.

– Вы знаете мои принципы, – ответила она. – Я всегда действую в интересах заказчика и не болтаю много.

– Поэтому я к вам и обратился, Сашенька! – обрадовался Кожемякин, и его широкая, все еще тяжелая ладонь легла ей на плечо. Александру передернуло. Она улыбнулась. – Картины будут у меня завтра, около полудня. Я настоял, чтобы мне их привезли на дом для подробного ознакомления. Надеюсь, что и вы к тому времени подъедете?

Художница кивнула и встала:

– Я приеду. Сориентируйте, пожалуйста, хоть примерно, что за картины.

– Да ничего особенного, – отмахнулся Николай Сергеевич, также поднимаясь со стула. – Пара этюдов, конца семидесятых, советские. Так владельцу сказали в антикварном магазине, куда он их притащил. Сам владелец понятия не имеет, что продает. Наследничек.

Коллекционер презрительно надул увядшие лиловатые губы.

– Я эти этюды в руках не держал, мне оценщик из магазина прислал фотографии, – продолжал Кожемякин. – У нас с ним уговор, откладывает для меня вкусненькое.

Николай Сергеевич хищно сощурился.

– Так вот, владелец оставил этюды на реализацию, и знакомый мой из магазина считает, что это Майя Копытцева. Подписи там нет, этюды вообще не часто подписывают, вы знаете. Я к Майе хорошо отношусь, но цена этому всему – полтинник штука. Больше не дам, у меня не аукцион. Там и за сто тысяч рублей может уйти. Навяжется какой-нибудь блаженный и купит.

– А вы считаете, что оценщик ошибается? – осведомилась Александра.

– Копытцеву я знаю, – задумчиво произнес коллекционер, обводя взглядом картины на стенах. – Даже лично с нею был знаком, с покойницей. И в мастерской у нее в Ленинграде бывал. Похоже, очень похоже, что это она, матушка, к тому же и плодовита была очень. Но…

Он сделал паузу, уставившись на картину, изображавшую солнечную веранду, окруженную цветущими кустами. Наклонил голову, словно рассматривая полотно впервые.

– Что-то мне говорит – там не Копытцева, – почти шепотом сообщил Кожемякин. – Какая, к черту, Копытцева? Но мне нужно увидеть, понимаете? Понюхать, так сказать. Не Копытцева это. Выколите мне глаза, если я ошибаюсь!

Когда коллекционер превращался в эксперта, Александра забывала об отвращении, которое он ей внушал. Она начинала испытывать уважение к его огромному опыту и невероятному чутью.

– У вас есть версии, кто это может быть? – спросила художница, тоже невольно перейдя на шепот.

–Вам скажу, Сашенька,– после краткой заминки ответил тот.– Вы молчать умеете, редкое качество. По моей версии, это может быть Александр Герасимов. И тогда цена всему этому… На российском внутреннем аукционе эстимейт^[3] одного этюда может быть выставлен от полумиллиона рублей до полутора. И он будет превышен.

Ошеломленная Александра молчала, и Кожемякин с торжествующим видом закончил:

– И если я прав, то это никакие не семидесятые годы, а одна тысяча девятьсот четырнадцатый, перед самой Первой мировой. Скорее всего.

Художница пришла в себя.

– Но по каким признакам вы это предполагаете? – осторожно осведомилась она.

– Так, бывал пару раз в Красноярском государственном музее, – загадочно ответил коллекционер. В его мутных глазах горели огоньки, словно кто-то светил через грязные окна фонариком.

– Значит… – начала Александра и осеклась. Их взгляды встретились, и они поняли друг друга без слов.

– А это не мое дело, – спокойно произнес Кожемякин. – Да и не ваше, вы только приглашенный эксперт. Я не буду привлекать вас к перепродаже, с Герасимовым справлюсь сам. Есть у меня любитель. На аукцион этюды все равно не отправишь, сами понимаете. Поэтому завтра мне нужно ваше мнение, и без эмоций, здесь будет третье лицо. Этот самый оценщик из магазина. Пусть он себе думает, что это Майя Копытцева.

И, не сводя с Александры взгляда, коллекционер заключил:

– Честно говоря, этот тип ни уха ни рыла в живописи не понимает. Здесь трудностей не будет. Еще надуется от гордости, что вы его версию подтвердили. Ваш авторитет известен всей Москве. Ну, что скажете?

Александра не торопилась с ответом. Кожемякин истолковал ее молчание по-своему и поторопился добавить:

– Естественно, никаких письменных заключений я не потребую, Сашенька! Никакого урона вашей драгоценной репутации.

– Нет, я… – начала она, но коллекционер перебил:

– Зная ваше мягкое сердце, Сашенька, я предполагаю, что вам сейчас мерещатся несчастные обобранные наследники: голодные детки, заброшенные старички… А также кошечки и собачки, – добавил он, оскаливаясь в улыбке и показывая крепкие желтые зубы. – Ничего этого нет в помине, наследник – здоровый дядя в цвете лет. Ну так что?

Александра решилась.

– Я приеду завтра к двенадцати, – ответила она, перекидывая через плечо ремень брезентовой сумки, испачканной масляными красками. – Любопытно посмотреть… Но при оценщике высказываться не буду.

Кожемякин молча смотрел на Александру. Выражения глаз коллекционера невозможно было уловить по простой причине – его не существовало.

– Сложный вы человек, – сказал он наконец.

– Увы. – Александра прошла в прихожую и сняла с крючка куртку. – От этого и страдаю, Николай Сергеевич.

– Сложный, но нужный, – заключил внезапно повеселевший коллекционер. – Позвольте поухаживаю.

Александре пришлось принять его услуги. Помогая гостье надеть куртку, Кожемякин умудрился слегка приобнять ее за плечи. Художница заторопилась к двери.

– Да, и! – На прощание хозяин квартиры многозначительно поднял узловатый указательный палец: – Напоминаю, что никому, никому, никому!

– Разумеется, – подтвердила она, выходя на лестничную площадку и нажимая кнопку вызова лифта.

В этот миг в сумке зазвонил телефон. Достав его, Александра увидела имя Клавдии. Художница опустила телефон обратно в сумку и вошла в подъехавший лифт, слушая назойливый рингтон. Во-первых, она никогда не стала бы отвечать на звонок при Кожемякине, чья голова все еще торчала из-за приоткрытой двери. Во-вторых, она вообще не хотела отвечать.

«Не сейчас,– говорила себе Александра, выходя из подъезда и с облегчением вдыхая легкий весенний воздух.– Не сегодня. До сих пор в моей жизни все было понятно. Да, в ней есть вот такие Кожемякины, есть подделки, краденки. Все объяснимо, пусть иногда отвратительно. И даже в самые неудачные моменты я считала себя хозяйкой своей судьбы. Но этот Леонид… Он заставляет поверить в то, что существуют некие высшие силы, противостоять которым нельзя».

И художница впервые подумала, что совсем не хотела бы заглянуть в свое будущее.