В скором времени к нам присоединилась Прасковья. Ее занесли в комнату несколько дюжих молодцов и положили на вторую кровать. Она чувствовала себя неловко, постоянно смущалась, а потом все-таки не выдержала:
– Сударыня, мне в таких комнатах совсем уж не по себе. И так ваша Акулинка за мной ходит… Забот я вам лишних подкинула. Полежала бы ночь в телеге, что такого… Чай не барышня нежная, и не такое бывало.
– Не хватало, чтобы ты в телеге лежала! – я, конечно, понимала ее неловкость, но позволить такого тоже не могла. Наверное, если бы на моем месте оказалась настоящая барышня, то вряд ли бы Акулина и Прасковья находились в таких условиях. Нет, возможно, кормилица и была бы при ребенке, сжавшись в уголке на неудобном кресле, а вот Акулина, скорее всего, спала бы на твердом сундуке, поджав под себя ноги. Но мне были чужды все эти правила, да и большинство из них я вообще не знала. Все самые серьезные трудности ждали меня еще впереди.
В комнату занесли деревянную бадью и чистую простынь, чтобы застелить ее изнутри. После чего мужики принесли горячую воду в нескольких ведрах. Ванна получилась еле теплой, но я была рада даже этому.
Акулина помогла мне помыться, а потом и сама залезла в бадью.
– Ты что это, в грязной воде мыться будешь? – мне это казалось чем-то из ряда вон выходящим, но девушка удивилась этому вопросу.
– А чего уж? Мы барствовать не привыкли. Да и разве вы грязная? Маленько с дороги припылились, так это не страшно.
Для Танечки принесли воду отдельно. Ей было достаточно и одного ведра. Мы помыли малышку, одели ее в чистое, после чего Акулина пошла, искать мужиков, чтобы они унесли бадью.
Вернувшись, она закрыла за собой дверь и возбужденно заговорила:
– Барышня, да тут гостя ожидают! На кухне жарят да шкварят, дым коромыслом! Я подслушала, что говорят! Туточки сам Василий Лихой выступать станет!
– А кто это? – поинтересовалась я. – Лихой?
– Здрасьте приехали! – возмутилась Акулина. – Певец! О нем слава даже до нашего городка докатилась. А вы словно и не слышали!
– И что же этот певец по трактирам песни поет?
– Поет, видать. Может, и послушать сподобится?! – девушка довольно зажмурилась. – Хоть бы одним глазком на него взглянуть!
Интересно, а заведение-то здесь непростое. И певцы выступают, и поросят готовят… Мы вовремя на этот пир попали. Вероятнее всего, таких изысков на кухне в обычное время не было.
Еду нам принесли в том количестве, что я и заказывала. Вскоре стол уже ломился от всевозможных яств. У меня потекли слюнки от ароматов, которые витали по комнате и, засунув салфетку за воротник, я принялась за трапезу.
Акулина и Прасковья наблюдали за мной офигевшими взглядами, но мне было все равно. Хотелось съесть все и сразу. Я даже пожалела, что мое тельце такое маленькое, и в него не впихнуть столько вкусностей, сколько обычно помещалось в моем прошлом желудке.
– Барышня, вы бы приборы взяли… – протянула Акулина, когда я оторвала кусок мяса руками. – Поди, неудобно пальцами-то… Куды столько? Живот не мешок: про запас не поешь.
– Удобно, – проворчала я с набитым ртом. – Тут все равно все свои.
Женщины тоже поели, не переставая поглядывать на меня с плохо скрытым изумлением. Вряд ли барышни поглощали столько пищи за раз. Возможно, это даже было неприлично.
Откинувшись на спинку стула, я тяжело вздохнула. Казалось, ткни меня палкой, и я лопну.
– Все, теперь можно отдохнуть…
– Да уж, наверное. Утряслось бы, – пробурчала Акулина. – Ежели вы так кушать станете, придется платья расшивать.
– А может оно и хорошо, – вдруг заступилась за меня Прасковья. – Так-то и поверить трудно, что барышня мать Танечки. Будто сестра. Худенькая да тощенькая… Вы уж простите меня… Сама еще дите. Девки обычно уже наливаются к вашим годам, а тут щека щеку ест.
Акулина широко улыбнулась и выпалила:
– Васька—васенок, худой поросенок, ножки трясутся, кишки волокутся!
Почем кишки?
По три денежки!
– Вот я и говорю. Тощая я, – мне захотелось спать после еды. Как говорил Махмуд: «Это кожа на животе натягивается, и глаза закрываются». – Акулина, вы за Танечкой смотрите, а я часик подремлю.
Как только моя голова коснулась мягкой подушки, я моментально вырубилась.
– Барышня! Барышня! Проснитесь!
Я с трудом разлепила глаза, облизывая пересохшие губы. После мяса хотелось пить. Надо мной стояла Акулина с огромными глазами, в которых плескался страх.
– Ты чего? – я не могла прийти в себя после сна. – Что случилось?
– Там за дверями мужик! – прошептала она. – Я боюсь! Он грозится и всякие глупости болтает!
Я тряхнула головой, отгоняя остатки сна. На улице уже вечерело, и в углах сгустились сумерки. Откуда-то снизу доносился шум голосов, а также залихватское пение. Видимо, явился «знаменитый» певец со сценическим псевдонимом Лихой.
И тут раздался стук в дверь. Акулина закусила губу и помчалась к Прасковье, которая прижимала к себе Танечку.
– Чего ему надо? – я повернулась к служанке.
– Не знаю! Пьяный он, да дурной! – девушка всхлипнула. – Я вышла, чтобы на Лихого посмотреть! На минуточку, барышня! А он за мной увязался!
Отлично. Мне уже начинало казаться, что меня забросили в этот мир, чтобы я избивала его жителей. Эдакая неуловимая мстительница.
– Ну что, поздравляю вас, господа. В городе красные… – прошептала я фразу из любимого фильма.
– Открой, девка! Слышишь? – раздался из коридора горячий шепот с придыханием. – Добром прошу… Чего ты прячешься, глупая? Цену себе набиваешь?
Акулина тоненько завыла, а я медленно поднялась с кровати. Допила холодный чай, оставшийся в кружке, и направилась к двери.
– Открывай, открывай же, шельма! – шипел из-за двери преследователь Акулины. – Я ведь могу и дверь вышибить. Уж как-нибудь рассчитаюсь!
В этот раз я церемониться не собиралась. До чертиков надоели все эти движения. Неужели нельзя спокойно жить?!
Я бесшумно повернула замок, предполагая, что мужик по ту сторону прижался к двери, и резко распахнула ее.
От неожиданности он не удержался на ногах. Его грузное тело рухнуло вниз прямо мне под ноги.
– Ах, ты ж, сука… – протянул он, поднимаясь на колени. – Ты что ж, тварь, делаешь… Ополоумела?!
Но я не дала ему встать. Как только лицо с жирными от какой-то еды губами, оказалось на уровне моего, схватила мужика за лацканы, после чего ударила его верхней частью лобной кости в переносицу.
Он завизжал словно поросенок, хватаясь за лицо. Из носа моментально полилась кровь, капая на чистый пол. Я приподняла подол и ударила его ногой в грудь, выталкивая из комнаты.
– Все, Гриня, отработался. Ку-ку!*
Мужчина вывалился в коридор, прямо под ноги… Давида. «Султан» стоял с таким выражением лица, словно вместо меня увидел инопланетянина в кокошнике.
Но он моментально пришел в себя и, схватив за шиворот воющего любителя острых ощущений, дернул его вверх.
– Ты что, гад?! К женщинам решил приставать?! А ну, пойдем со мной!
Тот что-то лепетал, заливая кровью дорожку и свою одежду, а я с удовлетворением подумала, что нос у него точно сломан.
Голова немного болела, но это было ерундой по сравнению с тем, как мне придется объяснять свои «шаолиньские» способности.
Повернувшись к притихшим служанкам, я приподняла брови и развела руками.
– Что?
– Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, молитв ради Пречистыя Твоея Матере и всех святых, помилуй нас. Аминь, – перекрестилась Акулина, тараща на меня глаза. – Спаси и сохрани…
– Святый Боже! Святый Крепкий! Святый Безсмертный, помилуй нас! – следом за ней завыла Прасковья, пытаясь в своем положении изобразить поклоны. – Помилу-у-уй!
* цитата из фильма "Неуловимые мстители"
– Вы чего разволновались? – я недоуменно наблюдала за молящимися служанками. – Избавились ведь от мужика! Радуйтесь!
– Да как же это! – визгливо протянула Акулина. – Вы ведь головой его приложили! Девица и головой! Кому расскажи, не поверят!
– Нужно было тебя ему отдать? – я грозно посмотрела на нее.
– Как это отдать? – всполошилась девушка. – Никому меня отдавать не нужно!
– Вот и молчи, – мой взгляд задержался на столе. После всплеска адреналина всегда хотелось есть. Кусочек кулебяки не помешает.
Но насладиться выпечкой мне не удалось. В дверь снова постучали, и я услышала голос Давида:
– Елена Федоровна, это я. Откройте.
Когда молодой человек вошел в комнату, мне показалось, что он до сих пор находится в растерянности. Ну, его можно было понять. Вряд ли он в своей жизни видел хоть что-то подобное. Я метелила людей на его глазах уже второй день подряд.
– Вы в порядке? Этот подлец не обидел вас? – его взгляд скользнул по моей голове.
Мне с трудом удалось сдержать улыбку.
– Конечно, обидел. Он выражался такими словами, которые совершенно не подходят для ушей приличных женщин, – я все ждала когда «султан» станет задавать вопросы, но мужчина не спешил выведывать мои тайны.
– В том, что произошло только моя вина. Мы с Мамукой не должны были оставлять вас в таком месте без присмотра. Но почему этот человек пришел именно сюда?
– Потому что кое-кто очень любопытен, – я хмуро посмотрела на Акулину. – Служанка хотела посмотреть на знаменитого певца, а ее увидел какой-то мужчина. Стал приставать, после чего пришел за ней сюда.
– Очень неосмотрительно с ее стороны, – Давид отвел от меня взгляд и обратился к Акулине: – Надеюсь, ты понимаешь, что твой поступок глуп и опасен?
– Я ведь не знала, что он прицепится ко мне, барин! – девушка покраснела, опуская глаза. – Простите! Христом Богом молю!
– Здесь часто собираются картежники, – понизив голос сказал он, отворачиваясь от Акулины. – Как вы понимаете, игры на деньги запрещены, поэтому некоторые трактиры, находящиеся за чертой города, пользуются особой популярностью. Естественно мужчины здесь выпивают, а еще сюда привозят дам… кхм…
– Я поняла, не продолжайте. Вот только вы должны были предупредить нас сразу, – ответила я. – Но что сейчас говорить об этом? Слава Богу, все закончилось.
– Причем самым неожиданным образом… – «султан» прищурил свои темные глаза. – Вам снова удалось удивить меня. Как голова? Не болит?
– О нет! Она у меня крепкая, – «успокоила» я его. – Намного крепче, чем нос пьяного негодяя. Кстати, куда вы его увели?
– Я провел с ним… беседу, и он уехал, – Давид немного замялся перед словом «беседа». Похоже, «султан» наподдал ему вдогонку. – Елена Федоровна, прошу вас, постарайтесь в эту ночь просто спать. Вместе со своими служанками.
– Обещаю, что больше ничего не произойдет, – я не выдержала и посмотрела на стол, где так соблазнительно лежала кулебяка.
Он тоже посмотрел на стол, и уже в который раз его лицо вытянулось. Может он подумал, что я здесь прячу еще нескольких человек, увидев такое количество пищи?
– У вас и ваших слуг отличный аппетит.
– Елена Федоровна откушать любят. Поросят молочных в особенности, – вставила свои пять копеек Акулина. – А кулебячка так вообще святое дело.
Не знаю, что творилось в голове у грузинского мачо, но в его глазах я увидела такое изумление, что даже немного засмущалась. Скорее всего, он сейчас пытался представить, как все это уместилось в столь тщедушном тельце.
– Хороший аппетит – признак крепкого здоровья, – наконец изрек он. – Спокойной ночи, Елена Федоровна. Мы будем рядом.
– Спокойной ночи, – я закрыла за ним дверь и повернулась к Акулине. – Ты бы еще за раковый суп растрепала!
– А чево? – девушка хлопнула ресницами. – Барин, видать, и сами супницу-то увидели… Один жирный ободок по краю остался… Я вам так скажу, ежели вы вдруг замуж захотите, так при кавалерах нужно поскромнее откушивать. Вот посмотрит какой жених, как вы поросят уплетаете, да решит, что невыгодно такую жену в дом брать. Подумает, непроста девка, аки хороший жернов: что ни кинь, все смелет…
– Так она его еще и отлупит, ежели возмущаться станет, – подала голос Прасковья. – Будет с разъюшеным носом каждую субботу ходить.
Служанки захихикали, поглядывая на меня. Наверное, уже страх прошел.
– Я замуж не собираюсь, – отрезала я, запихнув все-таки кусок кулебяки в рот. – А вы бы языком не мололи, что попало. Спать ложитесь!
Рано утром мы покинули трактир. Я завернула остатки еды, чтобы было, что перекусить в дороге и угостить Селивана, который провел ночь в телеге.
Давид и Мамука, как и накануне, ехали чуть впереди, восседая на лошадях с прямыми спинами. Выправка у мужчин была что надо. Я даже залюбовалась ими, не замечая, что в этот момент Акулина смотрит на меня.
– Барышня, вы бы не вздыхали в сторону офицеров. У них, небось, свои бабы есть, чернявые. Говорят, дюже гурзины пышных любят, а вам еще столько кулебяк съесть надо, чтобы пышной стать – не счесть!
– У нас в деревне, ежели костлявая девка, ее тарань-рыба называли. Ой, как мамки да тетки переживали, что никто замуж не возьмет! – Прасковья приподнялась на локте, чтобы лучше видеть нас. – Так они укладывали девицу в постель, выходить из дома не давали. Кормили пирогами, кашами, жиром топленым, пока девка в весе не прибавит. Ведь о худых и говорят дурно! Ежели баба одна живет, да еще и тощая, то все! К ведьмам припишут!
– Это еще почему? – я удивленно взглянула на нее.
– Значит, с нечистой силой связалась, она из нее силы и тянет, – объяснила женщина. – Вот так вот.
– Вас не поймешь! Много ешь – замуж не возьмут. Мало… тоже не возьмут! – возмутилась я. – Что ж делать тогда?
– На мужних глазах клевать, а ночью погреб подъедать! – засмеялась Прасковья, а Акулина пропищала из сена:
– Барышня наша, может, и кушать-то стали, чтобы офицерам понравится!
– Нужны они мне больно, – я отвернулась. – А ты везде свой нос засунешь!
– На то он и нос, полжизни рос… – девушка заложила руки за голову и с довольной улыбкой протянула: – Как приеду в Москву, надену юбку новую и пойду смотреть, как люди там живут. Небось, не то, что в нашем городишке…
В Москву мы въехали без проблем, и я с замиранием сердца рассматривала все, что меня окружало. Неужели это столица?
Огромные красивые дома соседствовали с маленькими домишками. У каждого имелся свой двор, зачастую заросший травой. Мы въехали на Тверскую улицу, которая отличалась от всех остальных множеством модных лавок, магазинов с косметикой, харчевен и пивных, а потом завернули в переулок.
– Какой номер дома у вашего дядюшки? – спросил Давид, подъезжая к нам, и я растерянно посмотрела на Прасковью. Но женщина незаметно покачала головой, давая понять, что не знает.
В этот момент я услышала тонкий веселый голосок:
– Бреем, стрижем, бобриком-ежом, под горшок с куражом! Кудри завиваем, гофре направляем, локоны начесываем, на пробор причесываем! Начёски, наколки, шьем наклад в три иголки, мушку приставим, ревматизм растираем, бородавки сводим, вокруг зеркала поводим! Бритвы востры, ножницы остры! Белила, румяна, щеголям награда – из мозгов пахучая помада! Заходи в цирюльню, заворачивай! Свои лохмы укорачивай!
Какая прелестная реклама… Возможно этот мальчишка зазывает в цирюльню дядюшки?
Я указала на вывеску с надписью: «Волковъ» и сказала:
– Вот парикмахерская дядюшки.
О проекте
О подписке
Другие проекты