Неприятный тип рухнул на пол с испуганным воплем, а я схватила каминную кочергу, которую присмотрела, еще когда здесь была чокнутая тетка. Прижав ее к шее мужчины, я угрожающим тоном произнесла:
– Еще раз полезешь ко мне, пожалеешь. Усе… Понял? Так приложу кочергой, забудешь, как тебя зовут!
Он несколько секунд смотрел на меня, как на призрака отца Гамлета, раскрыв рот, а потом вылез из-под кочерги и, спотыкаясь, ринулся к двери.
В замке снова повернулся ключ, а потом раздались быстрые шаги. Этот человек точно не ожидал такого отпора, но я не могла позволить, чтобы ко мне кто-то прикасался. Еще чего!
Голова болела, тело дрожало от адреналина, а сознание не воспринимало происходящее. Неужели бывают такие реалистичные галлюцинации? Не-е-ет… Точно нет. Слишком все явственно. Запахи, тактильные ощущения, эмоции других людей, выражения их лиц…
– Какая-то фантастика… – прошептала я, рассматривая обстановку в комнате. – Будто в фильме.
Обои с набивным по трафарету рисунком, драпировка на окнах… все просто кричало о старине. Ладно, чтобы не забивать себе голову различными предположениями, я решила отталкиваться лишь от одного из них: я каким-то невероятным образом переместилась во времени, да еще и в чужое тело. Если очухаюсь, хорошо, нет – плохо, но не смертельно. Буду приноравливаться. Небольшая паника, конечно, присутствовала, но если сейчас впасть в истерику, станет еще хуже. В таком состоянии я могу наворотить такого, что потом не расхлебаешь. Пусть все идет, как идет.
Я даже умудрилась заснуть, несмотря на переживания, и когда меня начали трясти за плечо, раздраженно отмахнулась.
– Барышня, просыпайтесь. Прошу вас! Мария Петровна приказали нарядить вас и привести на террасу. Скоро жених приедут!
Меня будто ледяной водой окатили. Голова заболела с удвоенной силой. Какой еще жених?!
Я открыла глаза и увидела перед собой молодую девушку с толстой косой, лежащей на хрупком плече. Одета она была тоже странно, но не так богато, как сумасшедшая тетка. Вернее даже сказать, очень простенько. Похоже, именно тетка и была Марией Петровной.
– Какой еще жених? – я хмуро уставилась на нее. – Мой жених?
– Его милость Григорий Алексеевич… Барон Лапин! – растерянно произнесла девушка, и ее глаза стали круглыми, как блюдца. – Вы что, не помните?
– Не помню, – согласилась я. А что, это вариант. Амнезия после удара. – Я и тебя не помню.
– Ох! – она закусила губу. – Видать, сильно приложились к ступеньке-то, Ольга Дмитриевна! Что же делать-то теперь?!
– Ничего. Со временем вспомню, – я похлопала ее по руке. – Так кто ты такая?
– Акулина, прислуживаю здесь! – всхлипнула девушка. – Мачеха ваша совсем осерчает! Ведь, поди, не схочет барин больную-то невестушку!
Так, кое-что начинало проясняться. Ну что, классика жанра. Злая мачеха, длинный дрыщ, похоже, ее сынок. И она решила выдать меня замуж, чтобы я глаза не мозолила. Если размышлять и дальше, можно было предположить, что дом принадлежал отцу бедной падчерицы. Как правило, в таких историях он уже упокоился, деньги были потрачены, и теперь нужно срочно отдать обузу в виде его дочери за некое вознаграждение.
– Жених старый, небось? – уточнила я, и Акулина быстро закивала.
– Старый! Пахнет от него дурно!
– Но богатый?
– Очень богатый, – мои догадки еще раз подтвердились. – Только люди говорят он жадный, каждую копеечку считает.
Отлично… История приобретала опасный поворот. Почему? Да потому что отдать меня замуж насильно – вообще дело заведомо опасное!
Нужно с этим что-то делать. Хорошо, если я очнусь, и это окажется кошмаром, а если нет?
– Давай одеваться, – я поднялась, морщась от головной боли. – Пойду, посмотрю на женишка.
– Какая-то вы странная стали, Ольга Дмитриевна… Говорите чудно, словно и не вы это… – Акулина смотрела на меня с опаской. – Я вот вам порошки от головы принесла.
– Так ударилась я головой, вот и странная, – я наблюдала, как она разводит серый порошок в стакане с водой. – В себя еще не пришла.
– Скорей бы пришли, а то боязно мне… – девушка пошла к шкафу. – Мачеха ваша сказали, чтобы платье вы надели голубое. Бязевое. Мол, тогда у вас вид будет поярче…
Что за глупость? Яркости этому телу хватало. А вот голубой цвет будет слишком контрастировать с копной рыжих волос! И это будет выглядеть безвкусно. Хотя ладно, сейчас мне точно не до этого.
Мне с трудом удавалось молчать, глядя на одежду и нижнее белье. Господи, какой это век? Панталоны, нижняя юбка, корсет, чулки на подвязках…
Акулина усадила меня перед зеркалом и показала мне железные щипцы.
– Сейчас нагреем и локоны завьем.
– Не надо мне никаких локонов! – испуганно отшатнулась я. Пусть это были и не мои волосы, но вдруг мне с ними придется ходить всю эту оставшуюся жизнь. Я не хочу носить на голове сожжёную паклю.
– Как это, не надо? – изумилась служанка. – Да что ж вы, с куевженной головушкой пойдете?
– Просто собери их на затылке, – упрямо сказала я. – Сможешь?
– Да куда ж я денусь, – вздохнула она и завела старую пластинку: – Совсем вы другая Ольга Дмитриевна. Я вам истинно говорю.
Я промолчала. Акулина расчесала мои волосы, заплела их в косу, а потом закрутила ее на затылке в тугой узел.
– Так, барышня?
– Да, спасибо, – я не могла отвести взгляда от своего отражения. Барышня… Господи, верни меня обратно!
Я подавила этот душевный вопль. Не время для истерик. Можно поистерить ночью.
Мы вышли из комнаты и пошли по коридору. Все что окружало меня, вызывало жуткое любопытство, а еще меня не покидало ощущение нереальности.
Подсвечники, на стенах пейзажи, начищенные до блеска деревянные полы…
Акулина привела меня на солнечную террасу с кружевными занавесками и большим круглым столом. На нем пыхтел сверкающий самовар, над вазочками с вареньем кружили осы, а вдали, на покрытом изумрудной травой холме возвышался купол небольшой церкви. Это точно сон… просто сон.
– А вот и она, наша голубка! – Мария Петровна вскочила со своего места и бросилась ко мне. – Иди, Оленька, присядь рядом с Григорием Алексеевичем!
Я покосилась на сидящего в кресле парня, которого приложила об пол. Тот развалился в нем с гитарой и настороженно наблюдал за мной из-под полуопущенных век.
Лицо жениха скрывал самовар, но когда я обошла стол, меня чуть кондратий не хватил. Это был грузный старик с синюшным лицом, на котором распластались толстые влажные губы. Мясистый нос, маленькие глазки, бульдожьи щеки делали его внешность просто отвратительной. Седые редкие волосы жениха были завиты, а бакенбарды напоминали клочки козлиной шерсти.
– Ольга Дмитриевна! – он с трудом оторвал от сидения свое рыхлое тело. – Рад видеть! Позвольте приложиться к вашей ручке!
Мачеха подтолкнула меня к нему, и мне пришлось протянуть руку. Старик прижался к ней своими мокрыми «варениками», елозя туда-сюда, а я сходила с ума от отвращения.
Когда он, наконец, отпустил мою кисть, я не удержалась и вытерла руку о платье. Фу!
– Тощая она у вас, – пропыхтел барон, усаживаясь обратно. – Ключицы вон как выпирают. Исправить бы надобно, Мария Петровна. Девице вашей еще детей рожать, да разве у нее здоровья хватит? А мне наследников хочется.
Я медленно опустилась на стул, находясь в полном шоке. Обалдеть!
– Будут вам наследники, дорогой Григорий Алексеевич, – мачеха тоненько захихикала, шутливо отмахнувшись. – Она молодая, здоровая! А на худобу не смотрите! С сегодняшнего дня станет пироги есть, да парным молочком запивать! Раздобреет к свадьбе! Не узнаете!
– Смотрите, Мария Петровна! Я ведь запомню слова ваши! – запыхтел жених, вытирая лоб платочком. – Ежели обманете…
– Да Господь с вами, Григорий Алексеевич! Все будет! – мачеха просто сияла от показного гостеприимства и дружелюбия. Она повернулась к парню с гитарой и защебетала: – Николя, сыграй нам что-нибудь! Обожаю романсы в твоем исполнении!
Николя, ишь ты! Я приготовилась слушать романс, незаметно отодвигаясь от барона, который громко сопя, жевал пирог с мясом. Он же ненароком и меня сожрет!
И тут Николя принялся перебирать струны, изображая из себя великого певца. Он закатил глаза и запел с прононсом:
– Жизнь наша сон! Все песнь одна-а-а:
Или ко сну, или со сна-а-а!
Одно все водится издавна:
Родятся люди, люди мрут,
И кое-как это все забавно-о-о!
Как не зевать? Все песнь одна:
Или ко сну, или со сна-а-а.
О Боже… Это какой-то кошмар! Как этот вой можно слушать?! Но Марии Петровне явно нравилось пение сынули. Она смотрела на него умиленным взглядом, и меня снова передернуло от отвращения. Так смотрят на пускающих пузыри младенцев, а не на взрослых мужиков! А Николя продолжал скулить, оттопырив мизинец:
– Иной зевает от безделья-я-я,
Зевают многие от де-е-ел.
Иной зевает, что не ел,
Другоой зевает, что с похмелья-я-я!
Как не зевать? Все песнь одна:
Или ко сну, или со сн-а-а.*
– Все, хватит, я сегодня, право, не в голосе, – Николя отложил гитару. – Наверное, не стоило пить вчера холодную водку у Дементьевых.
– Хорошо покушать и выпить – самое лучшее из того, что Господь дал человеку, – заявил Григорий Алексеевич, вытирая пальцы о салфетку, заправленную за воротник. – Ибо для чего тогда нас поставили на несколько ступеней выше от простого люда?
– Для чего? – с придыханием спросила мачеха, заглядывая ему в глаза.
– А для того, Мария Петровна, голубушка, чтобы получать удовольствие от жизни! – мой жених захохотал, хлопая себя по коленям блестящими от жира руками. – И стесняться этого не стоит! Эх, люблю я, когда романсы, да под рюмочку анисовки!
– Так я сейчас прикажу, принесут! – мачеха подскочила со стула и крикнула визгливым голосом: – Дунька! Сюда поди, зараза!
На террасе появилась дородная молодая женщина с красным лицом.
– Чего изволите, барыня?
– Анисовки неси! Да побыстрее! – Марья Петровна показала ей кулак. – Неповоротливая!
– Одна нога туточки, другая тамочки! – Дунька умчалась, а неугомонная в своем желании угодить уважаемому гостю мачеха повернулась ко мне:
– Оленька, Николя не в голосе, ты же видишь. Возьми гитару и спой нам, что-нибудь! Григорий Алексеевич романсы любит. Пускай послушает, да потешится!
Я? Романсы? Голову заломило так, что перед глазами замелькали темные мушки. Нет, на гитаре я могла сыграть, но очень посредственно, а вот пение мое могли выдержать лишь очень стойкие люди. Или скорее глухие.
– Давай, Оленька, – Николя гадко улыбнулся, кивая на гитару. – Ты всегда отличалась умением обратить на себя внимание своим пением. Талант…
Да ты завидовал бедняжке! От этой догадки мне стало еще противнее. Ладно… хотите романса? Что ж… сами напросились. Может, молодой посмотрит, послушает, да и отвалит по добру по здорову?
Такой ход событий был бы мне на руку, и я воодушевилась. Когда-то в юности мне попались не особо приличные стихи русских классиков. Некоторые из них я запомнила. И чем не романс?
Дунька принесла водку в запотевшем графине, после чего Григорий Алексеевич совсем поплыл. Он схватил жирными пальцами рюмку, заботливо налитую Марией Петровной и зычно рявкнул:
– Просим, Ольга Дмитриевна! Просим! Не смущайтесь, голубушка!
Где я, а где смущение?
Поднявшись со стула, я подошла к Николя, который, словно изучая, смотрел на меня прищуренным взглядом.
– Место уступи. Даме… – шепнула я, сдвинув брови. Нечего пялиться, петух напомаженный…
Его брови поползли вверх, парень явно опешил, но пережив мой захват, мог бы уже не удивляться. Он встал, и я уселась на его место. Взяла гитару, подергала струны, изображая полное погружение в музыкальный процесс, после чего прочистила горло. Я секунд пять кашляла, потом еще столько же издавала звуки типа «о-о-о» и «а-а-а», вытягивая губы трубочкой, а в последнем случае широко раскрывая рот. В моем понимании именно так распевались солисты каких-нибудь филармоний. Мачеха с женихом недоуменно таращились на меня, а челюсть Николя опускалась все ниже.
– Слова Сергея Есенина. Музыка народная. «Сыпь, гармоника», – нежным голоском произнесла я и запела:
– Излюбили тебя, измызгал-и-и-и,
Невтерпеж!
Что ж ты смотришь так синими брызгами?
– Или в морду хошь?
В огород бы тебя, на чучело-о-о,
Пугать ворон.
До печенок меня замучила-а-а
Со всех сторо-о-он!
Молодой стал наливаться краской, его щеки, лежащие на воротнике, задрожали словно холодец. Мачеха побледнела и, держась за сердце, стала хватать ртом воздух, как выброшенная из воды рыба. Николя опустился на стул, держась за спинку, видимо за сегодня я выдала слишком много неожиданных «увертюр». Но сама пьеса их еще ожидала впереди…
– Что… что происходит, Мария Петровна?! – наконец выдавил из себя барон. – Я растерян… обескуражен… Это неприлично, это… это… переходит все границы! Как вы можете позволять Ольге Дмитриевне такое петь?! Позор!
– Григорий Алексеевич, дорогой, я прошу вас! – мачеха подскочила и бросилась наливать ему водки. – Не стоит принимать это так близко к сердцу! Оленька вчерашней ночью упала – ножка на ступеньке подвернулась! Не пришла в себя наша голубка! Головушка еще тяжела!
– Ну, знаете ли! – жених влил в себя полную рюмку. – Если ваша голубка в себя не придет, мне придется разорвать нашу договоренность! В конце концов, дочь помещика Родионова тоже может стать моей супругой! Она покладистая девица, без выкрутасов… Пусть не такая очаровательная, как Ольга Дмитриевна, но я и без этого обойдусь… У нее, скажу я вам, бедра-то пошире будут! Да и сама она молочная, сдобная! Нет, если ваша девица за ум не возьмется, не обессудьте! Это она при моих гостях такого романса, не приведи Господь, запоет, что после ни один приличный человек со мной здороваться не станет!
– Выпейте еще, выпейте! Возьмется наша Оленька за ум! Не сомневайтесь! – мачеха снова наполнила его рюмку, а потом толкнула локтем сына. – Николя, расскажи Григорию Алексеевичу, как ты намедни на куропаток охотился!
Она вышла из-за стола и направилась ко мне.
– Пойдем-ка, Олюшка, я тебя в твою комнату провожу.
Вот и слава Богу. Мне это общество совершенно не нравилось. Я, конечно, понимала, что сейчас что-то начнется, но не боялась. Что она может мне сделать?
Мы покинули террасу и когда вошли в гостиную, мачеха резко остановилась. Она схватила меня за руку, впиваясь ногтями в нежную кожу, но я стоически терпела.
О проекте
О подписке
Другие проекты