Алина смотрела на обгоревшее письмо. На слова: «Ты должна

играть».

– Я согласна, – сказала она.

Перед отъездом Алина сделала то, что не делала три года —

зашла в театр. Не в тот, сгоревший, а в другой, маленький,

студийный. Села в пустом зале, закрыла глаза и представила свет

софитов.

Она не плакала. Впервые за долгое время ей стало спокойно.

– Я вернусь, – прошептала она. – Я обязательно вернусь.

Дома она собрала небольшой чемодан. Взяла только самое

необходимое – и ту самую обгоревшую записку, вложенную в

паспорт.

Мать звонила, плакала, просила не ехать. Алина успокаивала

ее, как могла:

– Мам, если я не сделаю это сейчас – я никогда не выберусь.

Ты же хочешь, чтобы я выбралась?

– Хочу, доченька. Очень хочу.

– Тогда отпусти.

Мать отпустила.

Глава 4

Участников привозят в загородный комплекс «Озерный».

Красивое место, но ощущение, что за ними следят. Знакомство с

другими игроками: Виктор (бизнесмен 50 лет), Алина (актриса,

30), Кира (психолог, 40), Даниил (студент, 20), Марк (тихий парень,

всё время в наушниках).

Вечером объявляют правила: каждый день они будут проходить

«терапию воспоминаниями». Нужно рассказывать о своей

главной травме. Камеры везде. Психолог проекта – доктор Волин

– наблюдает из соседней комнаты.

На вторую ночь Нина видит в коридоре фигуру. Очертания,

походка – Илья. Она бежит за ним, но коридор пуст. Утро

спрашивает у охраны – ей говорят, что камеры в том крыле не

работали.

Алексей представляет нового участника, который

«присоединится к игре чуть позже, чтобы освежить динамику».

Им оказывается мужчина по имени Руслан. Нина чуть не падает в

обморок – это лицо Ильи, только взрослее, с холодными

глазами. Руслан смотрит на неё без узнавания.

Особняк на озере встретил Алину тишиной и стерильной

чистотой. Другие участники уже были там. Алина окинула их

взглядом профессиональной памятью актрисы:

Нина – молодая, с траурной тенью в глазах. Что-то потеряла,

кого-то очень близкого. Держится замкнуто, но чувствуется

стержень.

Виктор Павлович – пожилой, с тяжелым взглядом и

татуировкой на запястье. Ворон над полем. Художник? Точно

художник. Такие глаза бывают только у творческих людей,

сгоревших изнутри.

Кира – женщина-психолог. Спокойная, изучающая. Алина

сразу почувствовала в ней опасность. Слишком

профессиональный интерес к чужой боли.

Даниил – студент-медик, циничный, резкий. Прикрывает страх

сарказмом. Классический защитный механизм.

Марк – тихий, в наушниках. Непонятный. Может быть, самый

опасный из всех.

Алина выбрала комнату с окном на озеро. Поставила на

тумбочку фотографию жениха – единственную, которую взяла с

собой. Села на кровать и заплакала.

Доктор Волин – главный психолог проекта – проводил

индивидуальные беседы. Алина пришла к нему с готовностью.

Актриса всегда готова к исповеди.

– Расскажите о вашей травме, – попросил Волин.

Алина рассказала. О театре, о пожаре, о женихе. О том, как

доигрывала спектакль в горящем зале. О том, как потом

ненавидела себя за это – если бы выбежала раньше, может,

успела бы его спасти?

– Вы верите, что могли его спасти?

– Я не знаю. Но я могла попытаться. А я играла. Играла, пока он

умирал.

Волин записывал что-то в блокнот.

– В проекте есть человек, который тоже пережил потерю

близкого в огне. Возможно, вам стоит поговорить с ним.

– Кто?

– Пока не скажу. Но вы поймете сами.

Руслан появился на третий день. Высокий, худой, с пустыми

глазами. Алина вздрогнула, когда увидела его – он напомнил ей

жениха. Не внешне, нет. Чем-то другим. Может быть, пластикой.

Может быть, взглядом человека, который тоже что-то потерял.

– Ты актриса? – спросил он вечером на кухне.

– Была.

– Актрисами не перестают быть. Это как болезнь.

Алина усмехнулась:

– Ты художник?

– Да. Но тоже… бывший.

– От чего лечишься?

Руслан посмотрел на неё долгим взглядом:

– От памяти. А ты?

– От того же.

Они проговорили до утра. Оказалось, Руслан тоже потерял

любимого человека. Тоже винит себя. Тоже не знает, как жить

дальше.

Алина впервые за три года почувствовала, что её понимают.

Через несколько дней Алина заметила странность. По ночам

она просыпалась от запаха дыма. Того самого, из того вечера.

Она вскакивала, проверяла комнату – всё было в порядке.

Она пошла к Волину:

– Мне кажется, здесь пахнет дымом.

Волин посмотрел на неё внимательно:

– Вы уверены?

– Да. Каждую ночь.

– Возможно, это посттравматический синдром. Проект

обостряет воспоминания. Это нормально.

Но Алина чувствовала – не нормально. Запах был слишком

реальным.

Однажды ночью она пошла в коридор проверить. В коридоре

никого не было. Но на стене она увидела свежий рисунок —

театральная маска, одна смеющаяся, одна плачущая.

Нарисовано синей краской.

Синей.

Алина не рисовала.

Утром она рассказала Нине. Нина побледнела:

– У Алины под ногтями была синяя краска. У мертвой Алины.

– Какой Алины? – не поняла Алина.

– Прости. Здесь была другая Алина. Актриса. Она умерла

несколько дней назад. У нее под ногтями нашли синюю краску.

Она не рисовала.

Алине стало страшно.

– Кто-то рисует здесь по ночам. И этот кто-то…

– Убивает? – закончила Нина.

Они посмотрели друг на друга. Обе поняли: игра становится

смертельной.

В ту ночь Алина не спала. Сидела у окна, смотрела на озеро.

Запах дыма усилился. Она обернулась – в углу комнаты стояла

фигура. Темная, неразличимая. В руке – что-то блестящее.

– Кто ты? – прошептала Алина.

Фигура шагнула вперед. Лунный свет упал на лицо. Это был… её

жених.

– Ты? – Алина вскочила. – Ты жив?

Фигура молчала. Протянула руку. На ладони лежала

театральная маска – одна смеющаяся, одна плачущая.

– Возьми, – прошептал голос. Голос её жениха. – Ты должна

играть. Ради меня.

Алина протянула руку. И в этот момент фигура исчезла. Только

запах дыма остался. И маска на полу.

Настоящая. Театральная. С синими следами краски.

Утром Алину нашли мертвой.

Она висела в собственной комнате. Рядом – предсмертная

записка: «Я больше не выдерживаю. Простите».

Но под ногтями у неё была синяя краска. Такая же, как у той,

первой Алины.

И на стене – рисунок. Театральная маска. Одна смеющаяся,

одна плачущая. Подпись: «Последняя роль».

Нина, осматривая комнату, нашла под подушкой Алины

обгоревшее письмо. Те самые строки: «Ты должна играть. Ради

меня. Ради нас».

Алина играла. До конца.

После закрытия проекта выяснились странные вещи.

Во-первых, письмо от жениха, которое передал Алине Алексей,

оказалось подделкой. Экспертиза показала: бумага обгорела не

в том пожаре, почерк искусно подделан. Кто-то написал это

письмо специально для Алины, чтобы заманить её в проект.

Во-вторых, жених Алины действительно оставил предсмертную

записку. Но она была совсем другой: «Лина, прости. Я не могу без

театра. Я возвращаюсь в него навсегда». Эту записку нашли в

кармане его пиджака, но она сгорела полностью. Никто не мог её

прочитать. Кроме того, кто подделал новую.

В-третьих, в театральном музее, куда якобы передали пиджак,

не было никаких записей об этой находке.

Кто-то знал об Алине всё. Кто-то использовал её боль как

приманку. Кто-то хотел, чтобы она приехала в особняк и

встретилась там со своим прошлым.

Вопрос: зачем?

Ответа нет до сих пор.

В личных вещах Алины, которые позже передали матери, нашли

блокнот. Там были рисунки – много рисунков. Алина рисовала

всю свою жизнь, просто никому не показывала.

Последний рисунок в блокноте – театральная сцена. На сцене

– женщина в луче света. Вокруг – дым, пламя. Женщина играет.

Она улыбается.

Подпись: «Моя последняя роль. Сыграна на бис».

И дата – 29 июля.

Мать Алины так и не поняла, почему дочь выбрала именно эту

дату для своего последнего рисунка. Ведь Алина умерла в

середине месяца.

Но если присмотреться – рисунок сделан за три дня до смерти.

В ночь, когда к ней приходила фигура с маской.

В ту ночь Алина уже знала, что умрет. И приняла это.

Алина Сергеевна Ветрова. Родилась 29 июля 1993 года. Умерла в

июле 2023 года. Актриса, которая играла до конца. Надеемся, её

последняя роль понравилась зрителям.

Глава 5

Кира родилась 29 июля 1983 года во Владивостоке. Ее отец —

корейский иммигрант, приехавший в Россию в конце

семидесятых по распределению, инженер по образованию. Мать

– русская, учительница литературы, красавица с длинной русой

косой и глазами цвета васильков.

Кира унаследовала внешность отца: узкие темные глаза,

прямые черные волосы, густые брови. В стране, где тогда мало

знали о корейцах, это стало ее проклятием.

С первого класса началась травля. «Узкоглазая», «китаёза»,

«чучмечка» – дети были изобретательны в жестокости. У Киры

прятали вещи, сдергивали шапку на морозе и бросали в сугроб,

толкали в коридорах, шептались за спиной.

Но хуже всего было равнодушие учителей. Они видели, но

предпочитали не замечать. «Дети есть дети, перерастут», —

говорили они.

Кира не жаловалась. Она рано поняла: если не реагировать,

если не показывать боли – интерес к жертве угасает. Она

научилась быть невидимой. Носила свободную одежду на

размер больше, говорила тихо, не поднимала руку на уроках,

даже если знала ответ.

Внутри же замерзал лед.

Удивительно, но у Киры были подруги. Три девочки, которые

держались вместе с первого класса. Они сидели на последних

партах у стены, делились секретами и косметикой, хихикали над

шутками Киры, когда та позволяла себе расслабиться.

С ними Кира могла быть собой. Рассказывала истории отца о

Корее, придумывала смешные игры, хохотала заливисто и

искренне.

Но стоило появиться незнакомым людям – особенно

мальчикам – как Кира замыкалась. Не могла вымолвить ни

слова. В голове прокручивала возможные диалоги,

репетировала, но в реальности язык прилипал к небу.

Подруги не понимали. Считали ее странной. Но принимали.

В четырнадцать лет случилось то, что определило всю ее жизнь.

Кира начала встречаться с мальчиком из параллельного

класса. Три недели они ходили за ручку, обнимались на

прощание, переписывались записками. Кира впервые

чувствовала себя почти нормальной.

Однажды он пригласил ее в гости. Родителей не было дома. Они

сидели в его комнате, он рассказывал про машины и футбол, а

потом вдруг резко потянулся к ней, попытался поцеловать и

одновременно схватить за грудь.

Кира отреагировала мгновенно – с силой ударила его по

запястью и отпрянула. Мальчик опешил. А когда пришел в себя,

назвал ее сумасшедшей дурой. На следующий день к старым

кличкам добавилась новая – «дикарка».

Кира не могла объяснить свою реакцию. Ни ему, ни подругам,

ни себе самой. Что-то внутри сработало как спусковой крючок —

страх, отвращение, паника. Она не понимала, откуда это взялось.

Но в тот момент в ее голове родилась теория, которая станет ее

жизненным кредо на долгие годы: «Тайны заставляют человека

ограждаться от самых близких людей. Если человеку есть что

скрывать, он теряет связь с родными, друзьями и со всем миром».

Она решила, что у нее есть тайна. Какая – она еще не знала. Но

чувствовала: что-то глубоко внутри, о чем нельзя говорить,

делает ее не такой, как все.

Школа закончилась. Родители Киры к тому времени

разбогатели – их небольшой магазин, открытый в девяностых,

превратился в сеть, которую выгодно продали федеральной

компании. Денег хватило, чтобы оплатить учебу дочери в США.

Кира уехала в Лос-Анджелес. Поступила в Калифорнийский

университет – престижный UCLA. Выбрала психологию.

«Я хочу понять, почему люди такие, какие они есть», —

объясняла она родителям.

На самом деле она хотела понять себя.

В Америке никто не знал ее прошлого. Можно было начать с

чистого листа. Кира отлично училась, завела знакомства, даже

несколько раз ходила на свидания. Но старый механизм

срабатывал снова и снова: как только отношения становились

слишком близкими, Кира замыкалась, отстранялась, находила

причину уйти.

Теория о тайнах работала безупречно. Тайна сковывала

движения, ограждала от людей, не давала покоя по ночам и

заставляла жить иначе.

После университета Кира устроилась в компанию,

занимавшуюся привлечением инвесторов. У нее обнаружился

удивительный талант: она умела «влюблять в себя людей».

Кира тщательно отбирала проекты, бралась только за те, в

которых видела потенциал. Ночами напролет создавала

презентации, продумывала детали, выстраивала стратегию. Ее

охватывал азарт, она вскакивала среди ночи, бежала к огромной

пробковой доске, увешанной стикерами и листами, записывала

новые идеи, отходила на шаг, рассматривала, словно

произведение искусства.

Работа стала ее убежищем. Там можно было контролировать

всё. Там не нужно было открываться.

Однажды Кире позвонила старая подруга из России. Та самая,

с которой они сидели на последней парте. Плакала в трубку и

просила о встрече.

При встрече подруга призналась: ее мать уже три месяца

борется с раком и все это время скрывала правду от

единственной дочери.

Кира не удивилась. Она знала, почему люди молчат о болезни.

Теория о тайнах имела подпункт «горе»:

«Ты не можешь ни с кем разделить горе, сколько бы ни говорили

об этом психологи: горе разделить нельзя. Оно только твое,

болезнь только твоя, смерть ждет только тебя. Поэтому

онкобольные часто молчат, узнав о диагнозе. В минуту горя

наступает осознание, что ты одна. Даже если у тебя десять детей,

любящий муж, много друзей и живы старики родители, ты одна с

этой болезнью и одна отправишься в мир иной».

Кира понимала это лучше, чем кто-либо. Свое горе она не

делила ни с кем уже много лет.

Перелом наступил неожиданно. Кира нашла цель —

настоящую, большую, которая захватила ее целиком. И в

процессе работы над этой целью она вдруг смогла заговорить.

Сначала негромко, потом смелее, а затем и с трибун, на весь

мир.

Она рассказала свою историю. Всю. Без утайки.

Теория тайн перестала работать, потому что тайна перестала

существовать.

Кира стала психологом – не просто дипломированным

специалистом, а тем, кто прошел через ад и вернулся. Она

открыла частную практику, специализировалась на работе с

горем и травмой. К ней шли люди, которым больше не к кому было

идти.

Она помогала. Исцеляла других. Но внутри оставался вопрос:

кто исцелит ее?

30

В марте 2023 года Кире позвонили. Голос представился

Алексеем, кастинг-директором продюсерского центра «Фабрика

реалити».

– Мы проводим уникальное психологическое шоу, Кира. «Тайна

Джессики». Нам нужен специалист, который будет не просто

консультантом, а полноценным участником.

– Я не участвую в шоу, – сухо ответила Кира. – Я психолог, а не

клоун.

– Мы знаем. Именно поэтому вы нам нужны. В проекте

соберутся люди, рожденные 29 июля. Все они пережили тяжелые

потери. Мы хотим, чтобы вы были среди них – не как доктор, а как

равная. Как та, кто понимает их боль, потому что пережила свою.

Кира молчала.

– Откуда вы знаете про 29 июля?

– Мы знаем всё, Кира. Мы знаем про ваше детство. Про травлю.

Про Америку. Про вашу теорию тайн. Мы знаем, что вы наконец

смогли заговорить. И мы предлагаем вам место, где ваш голос

услышат те, кто в этом нуждается.

– Это шоу. Развлечение. Какая там помощь?

– Это не развлечение. Это эксперимент. Мы хотим понять,

можно ли исцелить травму, если собрать людей с одинаковой

датой рождения и одинаковыми потерями. Вы будете наблюдать,

анализировать, помогать. А главное – вы будете частью

процесса. Вы сможете проверить свою теорию на практике.

Кира долго молчала. Потом спросила:

– Кто еще будет?

– Девушка, потерявшая любимого. Мужчина, потерявший

дочь. Актриса, потерявшая театр и жениха. Студент-медик,

переживший клиническую смерть. Молодой человек с

посттравматическим синдромом. Художник с амнезией. Все – 29

июля.

Кира закрыла глаза. Перед ней пронеслись лица – ее

собственное в детстве, мать подруги с онкологией, та девочка из

группы поддержки, которая так и не смогла заговорить о

насилии.

– Я согласна, – сказала она.

Перед отъездом Кира провела три дня в одиночестве.

Перечитала свои старые дневники, записи о теории тайн,

конспекты университетских лекций. Собрала небольшой

чемодан – только самое необходимое. И один предмет, который

возила с собой всегда: маленькую деревянную шкатулку с

корейским орнаментом.

Внутри шкатулки лежала фотография. На фото – девочка лет

пяти, с узкими глазами и черными волосами, сидит на коленях у

пожилой женщины. Бабушка по отцовской линии. Та, которую

Кира никогда не видела вживую – та умерла до ее рождения. Но

отец рассказывал о ней много. Говорил, что у бабушки был дар —

она чувствовала людей. Могла посмотреть в глаза и сказать, что

у человека болит.

Кира верила, что этот дар передался ей.

– Помоги мне, бабушка, – прошептала она, закрывая

шкатулку. – Я еду туда, где смогу либо исцелиться, либо

сломаться окончательно.

Особняк на озере. Стерильная чистота. Камеры по углам. И

люди – такие же, как она, помеченные одной датой.

Кира сразу включила профессиональный режим. Наблюдала,

анализировала, раскладывала по полочкам.

Нина – классический посттравматический синдром с

отсроченной реакцией. Потеря любимого пять лет назад, но

травма не пережита, а законсервирована. Взгляд выдает: ищет

его в каждом мужчине. Ранима, но сильна. Будет бороться.

Виктор Павлович – глубокая депрессия, сублимированная в

творчество. Потеря ребенка – самое тяжелое, что может быть.

Рисует одно и то же – значит, застрял в моменте травмы.

Татуировка на запястье – попытка сделать боль видимой,

материальной. Опасен для себя.

Алина – истерический тип личности на фоне ПТСР. Вина

выжившей – классика. Не простила себе, что осталась жива.

Ищет искупления. Слишком эмоциональна, слишком громка.

Такие часто срываются первыми.

Даниил – цинизм как защита. Пережил клиническую смерть —

значит, видел ту сторону. Не говорит об этом, прячется за

сарказмом. Интересный случай. За ним стоит наблюдать

особенно.

Марк – загадка. Молчание, наушники, закрытость. Может быть,

самый травмированный из всех. Может быть, самый опасный.

Или самый безобидный. Время покажет.

Руслан – амнезия? Или играет? Слишком много совпадений.

Слишком вовремя появился. Связан с Ниной – это очевидно. Но

как?

Кира быстро заняла нишу «своего психолога». Участники

тянулись к ней – она не осуждала, не оценивала, просто

слушала. И иногда задавала вопросы, которые заставляли

задуматься.

Нина пришла первой:

– Вы правда можете помочь?

– Я могу выслушать. А помогать вы будете себе сами.

– Я не знаю как.

– Значит, будем учиться.

Алина пришла с истерикой:

– Мне страшно! Здесь что-то не так! Я чувствую запах дыма

каждую ночь!

– Запах дыма – это ваша память. Проект обостряет

воспоминания. Это нормально.

– Но я боюсь, что сойду с ума!

– Страх – это тоже нормально. Главное – не оставаться с ним

одной.

Кира давала советы, успокаивала, направляла. Но сама

чувствовала: стена, которую она считала рухнувшей, на самом

деле никуда не делась. Она просто стала тоньше, прозрачнее. Но

все еще отделяла ее от других.

Когда нашли первую Алину, Кира отнеслась к этому

профессионально. Суицид на фоне обострения ПТСР —

печально, но предсказуемо.

Но когда умерла вторая Алина – та, с которой Кира

разговаривала накануне, – что-то дрогнуло.

Кира осматривала тело с холодным спокойствием. Но заметила

деталь, которую остальные пропустили: синяя краска под

ногтями. Алина не рисовала.

– Вижу, что она не сама, – сказала Кира Нине. – У нее под

ногтями краска. Синяя. А Алина не рисовала.

В этот момент профессионал в ней боролся с человеком.

Профессионал анализировал. Человек кричал.

Когда Марк и Нина взломали сервер и нашли досье, Кира

узнала об этом одной из первых. Нина доверяла ей.

– Кира, вы должны это видеть.

Кира смотрела на файлы. На свое досье. На пометку: «Кира.

Психолог. Травма детства – буллинг. Травма взрослая – скрыта.

Объект интереса: проверка теории тайн. Возможно, самый