За четыре года и месяц до смерти Кати

Папа так и не вернулся – исчез, будто его никогда и не было. Никаких новостей уже месяц. Целый месяц.

Говорят, он мертв. Погиб по глупости, выпил лишнего, съел лишнего, сболтнул лишнего – мало ли способов по-дурацки умереть в нашем районе.

Говорят, занял денег у «серьезных людей», знал, что не сможет отдать, и утопился в реке.

Говорят, папа жив. Просто устал, не выдержал, сбежал.

Говорят, исчезнуть, разлюбить, вычеркнуть из памяти – нормально для отцов.

Много чего говорят.

Мать раздала птиц, всех до единой, и теперь в нашей квартире стерильная чистота. Она не хочет искать папу, даже заявление о пропаже не стала подавать – «Помнишь, что я говорила про огонь?». Смеется, когда я говорю, что сама его отыщу, – «Дурочка, он же тебя бросил, зачем бегать за ним? Что, нравится унижаться?».

Но я должна попробовать найти его.

Хотя бы попробовать.

В лес мы с Юрой и Катей идем ранним утром. Я не спала всю ночь – все представляла, каково это – вернуться? Что я почувствую? Что почувствует лес? Но стоит туда войти – и кажется, что это самое спокойное место на земле. Лес выглядит совершенно обычным. Или прикидывается.

Воздух вязкий, густо пахнет увядающей травой. То тут, то там темнеют ржавчиной листья дикой малины, земля – потрескавшаяся и обескровленная. Смородинка блестит жидким алюминием, вокруг – тишина: ни пения птиц, ни стрекотания кузнечиков, ничего.

Подбираю камень, кидаю в реку, и хмурое лицо моего двойника уродливо расползается во все стороны рябью, серыми помехами на экране сломанного телевизора. Насколько лес большой? Как тут найти человека, который, возможно, не хочет быть найденным?

Юра и Катя молчат. Сидят на берегу по разные стороны от меня, и каждый из них делает вид, что другого не существует. За все время в лесу они не сказали друг другу ни слова, если не считать ледяного «привет – привет». Невесело усмехаюсь: для Юры и Кати находиться рядом – худшее наказание.

Они, кажется, оба не верят, что мы кого‐то найдем, но не уходят. «Юра с Катей тут только ради меня», – твержу я себе, и почему‐то от этого становится легче. Как будто сразу есть на что опереться – вернее, на кого, – и у меня все еще есть семья, настоящая семья.

Юра толкает меня в бок:

– Смотри!

На другой стороне реки что‐то светится, сияет все ярче и ярче, словно кто‐то зажег светильник. Все как в моем сне. А вдруг человек на другом берегу – это?!..

Срываюсь с места, бегу – по выцветшей от жары тропинке, по ступеням, по грохочущему железному мосту над рекой, – спустившись, спотыкаюсь о костлявые пальцы корней, встаю, снова бегу, бегу, бегу – так быстро, что дыхание сбивается. И вот наконец впереди, среди черного морока деревьев, вижу кого‐то, кого – в лесных сумерках не разглядеть, но этот кто‐то высокий, как папа, широк в плечах, как папа, и, кажется, пахнет вишневым табаком – как папа, совсем как папа.

– Это ты! – обнимаю со спины и шепчу сквозь слезы. – Я знала, что найду тебя!

– Вот это чудеса! – хрипло смеется спина чужим голосом. – Вообще, я деток не люблю, я их кушаю – вместо цыплят. А тут они сами прибегают!

Глаза у старика непроглядно-мутные, нечитаемые, гляди не гляди – не поймешь, что у него на уме. Лицо выцветшее, серое, – не лицо, а маска. Старик тянет воздух носом по-звериному, принюхивается, разглядывает меня с ног до головы. Как я вообще могла принять его за папу?

– Простите, мы обознались, мы уже уходим, – быстро замечает Юра, берет меня за руку и тянет к себе.

– Куда же вы, зачем торопиться? – старик посмеивается. – Лес может ответить на все вопросы. Уйдете – так ничего и не узнаете.

Юра шепчет еле слышно «Пойдем, пожалуйста», но я не двигаюсь с места. Какая‐то глупая, детская, почти стыдная надежда не дает мне уйти.

– Так это вы хозяин леса? – спрашиваю старика. Тот качает головой:

– Девочка, лес появился задолго до нас и будет всегда, до самых последних времен. У него нет хозяина, он сам себе хозяин, царь и бог.

– Да ну? А вы тогда кто? – с вызовом спрашивает Катя.

– Никто, – просто отвечает старик, как будто быть никем – самая естественная на свете вещь. – А вот вы трое тут не просто так, я‐то знаю – чувствую. Пойдете со мной – найдете что ищете.

Чем больше старик говорит, тем более дурацкой мне кажется затея попробовать что‐нибудь у него разузнать. Что может рассказать сумасшедший?

Конечно, лучше убраться отсюда прочь, послушать Юру. Верить старику – глупо, идти за ним – еще глупее. Пытаюсь развернуться, уйти, сделать хотя бы шаг, крошечный шаг – и не могу: ноги не слушаются, пошевелиться невозможно. Надо испугаться. Закричать. Бороться – за себя, за Катю, за Юру, – но я не могу, не могу, не могу!

Что же со мной такое?!

Старик скалит в улыбке потемневшие зубы:

– Бедные вы мои ребятки, так просто вам не уйти. Пришло время платить. – И приказывает идти за ним, и я иду, вернее, мое тело послушно идет, а следом за нами – Юра и Катя.

Видим впереди калитку, заходим во двор со старой голубятней, окруженной яблонями, смотрим друг на друга – но ни слова, ни звука выдавить не можем. Отчаяние – в серых глазах, ярость – в зеленых, а вокруг – непроглядная лесная чернота, словно солнце погасло, щелк – и наступила ночь.

Старик варит что‐то на огне, долго-долго, приказывает пить – сначала Кате, потом Юре и, наконец, мне. Все внутри кричит «Не надо!», но мои губы послушно пьют, и горло обжигает полынной горечью.

Старик говорит зайти внутрь голубятни, лечь в корнях дуба, растущего прямо из пола, и наши тела делают, что им говорят, наши тела даже не думают сопротивляться. Глаза закрываются сами собой, и кто‐то шепчет на ухо моим голосом:

– Не выбраться, не выбраться, вам отсюда никогда не выбраться.

свет свет свет

так много света

так много

пей не пей

весь не выпьешь

может я умерла

может это сон

говорят лучшие

всегда снятся перед

уходом

не важно

теперь не важно

жива или мертва

важно другое

Юра рядом

Катя рядом

тепло ли тебе

девица

тепло ли

тепло тепло тепло

танцуем

смеемся

смех искрится

рассыпается золотом

растекается теплом

по телу

легко ли тебе

девица

легко ли

легко легко легко

кажется, мы можем всё

вообще всё

прикажем

планете взорваться

на тысячи атомов

и она взорвется

захотим

рассыпаться в пыль

стать единым существом

единой плотью

единым светом

и станем

свободно ли тебе

девица

свободно ли

свободно свободно свободно

если смерть такая

то глупо бояться смерти

то смерти нет

хочется ли тебе назад

девица

не хочется не хочется не хочется

оставьте меня тут

оставьте нас тут

навсегда

пожалуйста

пожалуйста

пожалуйста

Пожалуйста, дыши, просто дыши, дай себе отдышаться, вот так! Пожалуйста, вставай, давай поднимайся, ну же! Черт, нет, не выходит, совсем ничего не выходит, будто меня обесточили, выпили до последней капли, даже дышать тяжело.

– Ну-ну, не так быстро, вставай потихоньку, девочка. – Кто это говорит? – Возвращаться на эту сторону всегда тяжело, уж я‐то знаю. – Точно, это старик, тот старик из леса. Прочь, прочь, прочь от меня! – Тише-тише, девочка, не бойся, мы с тобой теперь семья в некотором роде. Односмертнички ⁸.

– Какие еще односмертнички? – язык тяжелый, едва ворочается во рту, горло пересохшее. – Ты убил меня, да?

Старик смеется:

– Не я, девочка, а лес. Убил – а потом оживил, понимаешь?

Выводит меня из голубятни и заставляет сесть у костра, снова дает что‐то выпить – на этот раз, похоже, всего лишь черный чай. Затем старик приводит Юру и Катю, притихших и ошарашенных, чужих и родных одновременно. Сажусь между ними, обнимаю за плечи:

– Все будет хорошо, так?

Юра слабо улыбается, салютует двумя пальцами от виска:

– Будет. Так или иначе.

Катя устало кладет голову мне на плечо – и молчит, всем своим видом показывает, что ей сейчас не до разговоров.

Мы с Юрой смотрим на огонь костра и никак не можем понять, почему он такой блеклый, неживой, точно нарисованный в мультике, и все вокруг будто выцвело и потускнело. Хочется снова уйти туда, где свет и ничего кроме света, – так хочется, что я чуть не плачу.

Старик нас как будто не слышит и не видит. Видимо, увлечен собственными объяснениями. Говорит, что лес нас выбрал и принял, открыл нам ту сторону, а он, старик, – наш проводник.

– Та сторона – не смерть и не жизнь, это расщелина между. Лимб, посмертие, ирей, убежище, называйте как хотите, ребятки, – посмеивается. – На той стороне нет ни одиночества, ни страхов, ни проблем, ни социальных условностей живяков.

Старик прав. На той стороне время сжимается до пульсирующей точки безвременья, на той стороне прошлое, настоящее и будущее (особенно последнее) – просто слова, и они ничего не значат. Стоит вернуться – и бум: снова попадаешь в замкнутый круг секунд, минут и часов, снова начинают работать кишечник, желудок и мозг, снова появляется желание есть, вспоминается, как дышать, и становится мерзко, что ты – всего лишь скованное земным притяжением существо из мяса, костей, крови и лимфы.

Старик останавливается, тяжело дышит, как будто разговор его измотал. Он тоже выглядит как‐то иначе – как будто за то время, что мы были на той стороне, одряхлел еще больше. Сидит, трясется как в ознобе.

– Что с тобой? – спрашиваю.

– А это уже мое бремя, девочка. Каждый чужой переход я ощущаю на своей собственной шкуре – из меня будто тянут жизнь ниточка за ниточкой. Когда сил не остается, та сторона возвращает вас, односмертничков, назад. Не бойся, девочка, не бойся – таковы правила, таков лес, он держит меня тут только для того, чтобы я помогал живым вроде вас. Так что не переживай обо мне. – Старик задумывается и вдруг добавляет: – Надо вам выбрать имена. Прежние никуда не годятся, ребятки, теперь нужны новые, лесные.

– А какое твое? – наконец подает голос Катя: кажется, она начинает приходить в себя.

– Можете называть меня Крысоловом, – старик отвешивает шутовской поклон. – Ступайте в голубятню. Там видимо-невидимо книжек. Возьмите каждый одну наугад, откройте на первой попавшейся странице, за какое имя глаз зацепится – то и берите.

Делаем как сказал старик.

Мне попадается Джен – от Пламенной Джен из английских баллад, потерявшей брата-близнеца, сошедшей с ума от горя и сожженной на костре за колдовство.

Юре – Рик, от Ричарда, принца сумрачного фэнтезийного королевства, мистика и предсказателя, предвидевшего конец света.

Кате – Кера, от крылатых дочерей ночи и мрака, богинь смерти Кер, пьющих кровь павших воинов.

Юра, Женя и Катя засыпают. Просыпаются Рик, Джен и Кера.