Присаживаюсь на корточки, переворачиваю тело лицом вверх. Широко распахнутые слепые глаза устремляются прямо на меня. От немигающего бессмысленного взгляда лоб мой покрывается испариной. Не от страха или чувства вины, вовсе нет. Только от мысли, простой и, может, даже глупой: труп смотрит совсем не в пустоту, он смотрит именно на меня, но… не видит. Как будто это меня, а не Дины больше не существует в этом мире. Эта странная мысль причиняет почти ощутимую боль. Тру глаза, пытаясь прогнать проклятое наваждение. Не помогает. Плохо, такое со мной уже не впервые. Ощущение пустоты, безысходности почти завладевает сознанием, превращая меня, всю мою сущность, в пыль. В тлен. В ничто. Меня мутит, но я все же вспоминаю средство борьбы, помогшее уже пару раз. Рука нашаривает рядом рукоять ножа. Когда острие лезвия выкалывает один мертвый глаз, становится значительно легче. А когда ко мне обращаются уже две кровавые дыры, я нахожу в себе силы даже усмехнуться.

– Я-то здесь, а вот ты – уже нет, – зачем-то говорю трупу, уродливому, теперь совсем не похожему на прелестную девушку, с которой мы пили недавно чай и слушали шум дождя.

Но что-то все же завораживает в этой груде плоти. Конечно же, это волосы… Правда, наполовину потерявшие красоту из-за заляпавшей их крови, потемневшие, слипшиеся и жалкие. Но я отлично помню их солнечный блеск в невзрачной серой комнате, их пышные пшеничные волны. Воображение тут же помогает памяти, рисуя, как эти чудесные, наверняка очаровавшие немало парней пряди ласково ерошит ветер. Видение настолько захватывает меня, что нож выскальзывает из пальцев. Звук, вызванный падением, возвращает меня к действительности.

Встаю, ищу глазами какую-нибудь подходящую посудину. Тазик или большую миску. Ничего не найдя, беру еще теплый чайник. Придется сработать несколько грубей, чем планировалось, но не менее эффективно. Мою, насколько позволяет поза трупа, волосы. Хорошо хоть мыло долго искать не пришлось. Кровь размазывается, стекает бурыми струйками на светлый пол, заражает мыльную пену неприятным глазу сукровичным цветом. Воды в чайнике не хватает, приходится кипятить еще. Но я не волнуюсь, наоборот, получаю удовольствие. Мне всегда нравилась подобная возня.

Когда чайник, забулькав, отключается, разбавляю кипяток бутилированной водой и домываю трупу голову. То, что волосы мокрые, облегчает дальнейшую работу. Достаю из заднего кармана джинсов приготовленную расческу, осторожно, будто обладательница волос еще жива, разбираю спутанные пряди, сплетаю их в ровную, красивую косу. Закончив, удовлетворенно разглядываю прическу. Дине бы она наверняка понравилась. Снова беру нож. Можно было сначала отрезать волосы и плести уже в более спокойной обстановке, но это не принесло бы мне того сильного, похожего на экстаз чувства, когда острое, созданное, чтобы разрушать, лезвие вибрирует в напряженных добела пальцах, отделяя моими собственными руками созданную красоту от головы… Тогда все тело напрягается, веки подрагивают, и так приятно сводит живот…

Окружающие звуки становятся далекими, слабо уловимыми, так напоминающими что-то, но что именно – не понять. Когда последний волосок рвется под блестящей сталью, из моей груди вырывается стон блаженства. А из глаз почему-то катятся слезы…

Зажатая в руке коса почти не растрепалась. Это радует. Это как победа, одержанная благодаря старанию и опыту. Заворачиваю новообретенную драгоценность в свой шейный платок, с трепетом прячу в специально для этого пришитый на внутреннюю сторону футболки карман. Через тонкую ткань тут же проступает влажное пятно. Но дождь (когда он только снова успел припустить?) все спрячет. Он – самый надежный мой друг. У нас уже столько общих секретов…

Но работа еще не окончена. Беру уже ставшую прохладной ладонь. Тщательно мою. Достаю из кармана маникюрные ножницы. С хорошим нажимом провожу острием по краю ногтя, прилегающему к коже. Стираю выступившую кровь. После чего просовываю лезвие уже под ноготь, продвигаю глубже, чтобы тот отделился от пальца. Придирчиво осматриваю: не повредился ли? Удовлетворенно киваю. Длинный, выкрашенный нежно-розовым лаком, с указательного пальца правой руки, он идеально подходит мне. Заворачиваю добычу во взятую со стола цветную салфетку, прячу в тот же тайный карман.

Теперь дело за малым: нужно очень и очень тщательно прибраться. Хорошо, что не возникло никаких неприятностей и я отлично помню каждый предмет, которого касались мои пальцы. Всегда в таких случаях благодарю мать за привитую мне педантичность.

ГЛАВА ВТОРАЯ

– Ой, Лидочка Степановна! Как же у вас за месяц-то все заросло! – преувеличенно сокрушенно заохала Галина Петровна, заглядывая за невысокий, аккуратно выкрашенный светло-голубой краской забор, отделяющий ее участок от соседского. Она хоть и считала себя незлобивой женщиной, никогда не упускала возможности указать на чужие недостатки, особенно когда дело касалось Лидии, которая, по ее мнению, являлась непомерной чистюлей и врединой. – Тайка-то что, совсем не помогает?

Лидия Степановна, строгая дама с короткой стрижкой и чересчур бледной кожей, никогда не знавшей косметики и, похоже, не способной принимать солнечные лучи, едва взглянула на надоедливую соседку.

– Таисия еще не приезжала. У нее практика в университете, – холодно изрекла она, неторопливо обрывая с куста малину. Она бы и вовсе не отвечала Галине, но была твердо убеждена, что неприлично молчать, когда к тебе обращаются, даже если речь шла о глупых и прилипчивых людях вроде соседки.

Галина Петровна понимающе закивала, беглым взглядом окидывая стену малиновых кустов, оценивая, долго ли возится Лидия; может, предложить ей помощь и между делом поговорить о том о сем? Такие дела ведь творятся! Но, к ее искреннему удивлению, на ветках почти уже не осталось ягод.

– Похоже, с самого утра собираете, – деловито заговорила женщина, не желая сдаваться. Уж очень ей хотелось узнать, почему это соседка целый месяц не приезжала на дачу. Такой ведь замечательный июнь нынче выдался! Клубники наросло столько, что собирать только и успевай, чтоб птицы не поели. Каждый день дышал теплотой и лаской, не то что в этом месяце.

Лидия Степановна поджала тонкие губы. Длинные пальцы быстро и ловко обрывали с ветвей яркие и крупные ягоды, бросали в стоящее у ног ведро. Женщина была не в настроении, но это никак не отражалось на методичность работы.

– С утра, – нехотя ответила она, понимая, что Галина просто так не отстанет. Уж лучше поговорить с ней сейчас, чем терпеть ее напрашивания на чай потом. – В шесть начала.

Нарисованные брови соседки уползли под шляпу.

– В шесть?! Батюшки, Лидочка, что ж так рано-то? Ну вы и жаворонок! А работали-то как долго! Уже ведь три часа!

Каждое восклицание она сопровождала всплескиванием пухлых рук, на что Лидия Степановна лишь снисходительно улыбнулась, не разжимая губ.

– Лучше дело доделывать сразу, не откладывая. Ко всему нужно относиться серьезно.

– Даже к малине?

– Да. Даже к малине.

«Вот же дуреха, даром что училка, – мысленно покрутила пальцем у виска Галина. – Хотя чем ей, одинокой бабе, заниматься? Мужика нет, дочь выросла, учится. Так одной и со скуки помереть недолго! Вот и бежит огородничать, чуть солнце встало».

А вслух сказала, широко улыбаясь:

– А июнь-то какой был! А вы и не приезжали! Вся клубника, поди, погнила.

– Я лечилась, – не отрывая глаз от ветки, отозвалась Лидия. На эту тему ей хотелось говорить меньше всего.

– Ой, – искренне испугалась Галя, которая больше всего на свете боялась больниц, врачей и всякого такого. – В больнице лежали? Серьезное что?

– Нет, всего лишь давление скакнуло.

«Врет поди, – подумала Петровна, – с кризом месяц не держат».

– Бедняжка! Так малину ж тогда вам кушать нельзя! – снова всплеснула она руками.

– Ничего, варенья наварю, родственникам раздам, их у меня много.

Признаться, тут Лидия Степановна кривила душой. Потому что незачем каждому знать, что кроме дочери Таисии да кота Борьки в ее жизни – больше никого. Нет, родственники, конечно, были: братья, старый-престарый дядя да мачеха, которой, должно быть, перевалило уже за сотню лет. Но Лидия не общалась с ними добрую половину жизни. Не потому что была такой стервой, просто… Так уж вышло. Иногда жизнь все решает за нас, совершенно не заботясь о том, чего мы хотим.

Лидия глубоко вздохнула. Тонкая ярко-красная струйка зазмеилась по бледным пальцам, торопливо поползла по руке.

Петровна внимательно наблюдала, как падают в уже почти полное ведро крупные малинины; ни одна не помятая, будто пальцы женщины отрывали их от родной ветки вовсе не для того, чтобы с помощью мясорубки превратить в бесформенную массу.

– Слушай, Лида, а ты Сойкиных знаешь? – как-то вдруг посерьезнев спросила Галина, забыв об официальном «вы».

Лидия, наконец, обратила к ней прохладный по-осеннему взгляд. Не свойственная соседке интонация заинтересовала ее. – Сойкины? – переспросила она, мысленно пробегаясь

по длинному списку знакомых фамилий. – Это те, у которых дочь на отдельной даче живет? – В ее голосе зазвенела сталь. Непорядок, когда родители всячески потакают капризам своих чад, тем более в таких серьезных вопросах, как покупка не-движимости. Ну зачем, скажите на милость, девчонке, которая только окончила школу, собственная дача? Ничего хорошего из этого не выйдет, Лидия Степановна была в этом уверена.

– Да, да, те самые, – торопливо закивала Галина, отчего-то бледнея.

– Ну и?

– Убили Динку несколько дней назад, ты знаешь? Сорванная ягода выпала из пальцев Лидии, заалела раз-

мазанным пятном в траве.

– Нет, нет… Я же только вчера приехала. – выдохнула она, будто была не в силах принять услышанное. Перед глазами тут же возникло улыбчивое лицо светловолосой девочки, которая была всего на несколько лет младше ее Таисии.

– Вот такие дела, – грустно ответила Галя, теребя попавший под руку желтый цветок. Ей всегда было непросто говорить о смерти, но молчать – еще сложней. – Прямо на даче и убили. Да как жестоко, как жестоко, господи… – Голос ее прервался жалобным всхлипом, после чего она добавила: – Ко всем полицейские приходили, спрашивали, кто что видел. Да толку…

Лидия отставила в сторону ведро, подошла к соседке, легко опустила руку на поникшее плечо.

– Ты зайди ко мне, Галочка, – как можно ласковей позвала она, – чаю попьем. Что мы тут, через забор-то…

Спустя несколько минут они уже пили горячий смородиновый чай. Добрым, успокаивающим теплом заполнял он тела, отогревал вдруг озябшие души. Обе женщины были матерями, а для любой матери ничего не может быть страшнее, чем смерть ребенка, пусть и чужого, почти незнакомого. А Дина была именно ребенком, хоть так пыталась казаться взрослой. Лидия Степановна глядела в окно, за которым все так же весело играл летними красками равнодушный к человеческим

бедам день.

– И кто только мог такое совершить? – тихо спросила она то ли себя, то ли шмыгавшую носом Галину.

Та горько покачала головой. – Кто ж знает… Говорят, ищут.

– Ищут, – с ноткой недоверия повторила Лидия. – У общества ведь охрана есть, плату за нее хорошую берут, а такое творится.

– Ох, Лида! Да что с этой охраны толку? Сидят в своей будочке, чаи гоняют и зарплату получают. Да и не ходить же им по всем участкам, спрашивая, все ли в порядке. Лето ведь, народу везде полно, воры не ходят. Другое дело зимой.

Лидия отпила из чашки. Вздохнула.

Помолчали, размышляя каждая о своем. Галя – о Тане Сойкиной, Дининой матери, с которой они хорошо общались, можно сказать, даже дружили. Теперь женщину увезли в больницу с инсультом. А завтра ведь похороны… Галя и представить себе не могла, как Таня будет жить дальше, если еще оклемается, без своей горячо любимой девочки, своей единственной отрады. Стало страшно. Да так, что хоть кричи. У самой Петровны было трое сыновей. Старший четыре года назад женился. И без каждого из них она не могла представить своей жизни.

А Дина у Татьяны одна. Была одна… Ничто не расскажет о человеке лучше, чем прошедшее время: родился, женился, умер. Был…

Лидия же размышляла о том, что не мешало бы обзавестись собакой. Она не очень любила домашних животных: шерсть, лишние траты и все такое. Но собака – отличный охранник и защитник. И Таисия была бы на седьмом небе от счастья, она всю жизнь мечтала о пушистом друге.

«Странно, почему я об этом думаю? – одернула себя женщина. – Чего мне бояться? Кому я, старуха, нужна? Да и с чего решила, что убийства будут продолжаться?»

Ответом было лишь странное сосущее чувство тревоги, которого цепкий и рациональный ум учительницы не мог объяснить.

Тут повисшее молчание нарушил тихий, но вполне явный звук – дробь быстрых, приглушенных травой шагов. Женщины одновременно прислушались.

Дверь распахнулась, впустив в комнату яркий сноп плавающих в солнечном свете пылинок и высокую девушку с большим рюкзаком за плечами.

– Привет, мама, – улыбнулась она Лидии Степановне. – О, и теть Галя здесь! Здрасьте!

Лидия сдержанно поприветствовала дочь кивком, осведомилась:

– Почему не позвонила? Я не знала, что ты приедешь. Девушка неторопливо прошла вглубь комнаты, стащи-

ла с затекших плеч рюкзак, поставила у дивана, где сидела Петровна, уселась рядом.

– Целый день звонила, – ответила она, с прохладой глядя на мать. – Ты трубку не брала.

Учительница мысленно отругала себя за глупость: она действительно забыла взять с собой мобильник, уходя собирать малину.

– Как практика, Таечка? – подала голос пришедшая в себя Галина.

– Да ничего, – отозвалась девушка, – вполне обычная скукота. Универ мыли, общагу, садили кусты какие-то.

Соседка заговорщицки улыбнулась: ее дети тоже всегда так говорили.

Лидия Степановна подала дочери чашку чая.

– Что значит скукота? Это же так приятно – деревья сажать, в порядок родной университет приводить, – назидательно проговорила она, пристально глядя на дочь, будто пытаясь рассмотреть ее мысли. Та же неопределенно пожала плечами и отпила чай.

– Ну, может.

– Тай, а ты Дину Сойкину зна… – начала было Галина, но суровый взгляд Лидии заткнул ей рот не хуже крепкого мужского кулака, сунутого под нос.

Таисия чуть приподняла бровь. Удивилась, наверное, чего так мать сердится, подумала Петровна.

– Знаю, а что?

– Ничего. Галина Петровна просто… – вмешалась было мать, но соседка быстро перебила ее:

– Пойду-ка я лучше, девчонки. Мне еще картошку окучивать… – и, не прощаясь, вышла. Она хорошо знала: при Лидии Тайке и сказать-то ничего нельзя, будто та дите малолетнее, а не крепкая рослая девка, которой бы уж и замуж пора. Да и без заскоков, в отличие от матери.

– Что это с ней? – спросила девушка, задумчиво глядя на закрывшуюся за соседкой дверь. – Обычно ее и палкой не выгонишь.

Лидия недовольно поджала губы, уставившись в какую-то видимую лишь ей точку.

– Ты пей, пей чай, – сухо отмахнулась она от дочери. – И не выражайся, не о ровеснице говоришь.

Тая угукнула, в два больших глотка осушила чашку, легко подхватила увесистый рюкзак и отправилась в свою комнату, нервно расплетая на ходу короткую, но толстую и аккуратную косичку.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Ночь была неспокойной. Небо то и дело вспыхивало немыми зарницами, на короткие мгновения выхватывая из темноты шевелящиеся призраки деревьев и кустов. Шумел и гремел всем, до чего мог дотянуться, ветер. Где-то заливалась лаем растревоженная воцарившимся беспокойством собака. Явно надвигалась буря.

Лидия заперла дверь, наглухо закрыла все окна, несмотря на духоту. Дочь провожала внимательным взглядом каждое ее движение, но ни о чем не спрашивала, знала, что бесполезно: мать все еще относилась к ней как к несмышленому ребенку и не считала нужным посвящать ее во «взрослые» вопросы. И доказать обратное – как и вообще что-нибудь доказать – этой жесткой и упрямой женщине было попросту невозможно. Она никогда никого не слушала, кроме самой себя.

Вздохнув, Таисия раскрыла книгу и с головой погрузилась в увлекательный приключенческий роман, оставив мать наедине со своими мыслями и переживаниями.

А Лидия Степановна, приняв лекарство для сердца (из-за которого она и провела в больнице целый месяц), решила, наконец, что все дела на сегодня закончены и тоже взялась было за книгу, но, бегло просмотрев пару страниц, устало закрыла ее. Голова гудела, хотелось только одного: поскорее заснуть. Но сон не шел, уж очень напряженным выдался день. Полдня ушло на сбор малины. Таисия так неожиданно приехала. Да еще это нелепое, ужасное убийство… Галина рассказала ей все, что знала: про то, что мать девушки увезли в больницу с инсультом, и про жуткие увечья, нанесенные убитой.

А еще то, что убийца проник в дом за дорогим, кажущимся надежным забором, не в абы какой. Замок на высоких металлических воротах остался цел, соседи ничего подозрительного не видели и не слышали. Будто не человек, а призрак совершил открывшийся несчастной матери ужас.

В доме, как сказала Галина, – почти идеальная чистота, если не считать бережно, будто в издевательство, укрытого покрывалом трупа. Если какие-то следы борьбы и были, то их умело уничтожили. Как же соседи, которые в день убийства находились на своих участках, не слышали никаких криков? Дачное общество ведь не город, слышимость здесь прекрасная, все все друг про друга знают. Напрашивалась мысль, что девушка была знакома с убийцей и сама впустила его в дом.

Женщина вздрогнула от оглушительного – будто кто-то разрушил стену из кирпичей – раската грома. Сердце предательски дернулось в груди. Похоже, лекарство еще не подействовало.

«Или не помогут тебе никакие лекарства, старая карга, – неприятно прошелестел где-то на краю разума холодный вкрадчивый голос. Как и Игорю не помогли».

Перед глазами тут же возникло широкое лицо. Гладко выбритое, доброе, родное. Лидия устало прижала ладони к вискам и зажмурилась, отгоняя наваждение.

– Царство небесное, – выронили пересохшие губы в пустоту. Женщина опустилась на кровать, отвернулась лицом к стене. Минуты – а может быть, и часы – противной липкой массой вытягивались в дрожащие белесые нити, точно жвачка, прилепленная к учительскому столу каким-нибудь двоечником, напрягая нервы, не позволяя расслабиться и заснуть. Да и развеселившаяся от ночной темени непогода хохотала громогласным, не сулившим ничего хорошего смехом, с каждым раскатом которого женщина вздрагивала. Успокаивало только ровное, глубокое, ничем и никем не тревожимое дыхание заснувшей за чтением Таисии.

«Молодость, – печально вздохнула Лидия, – ничем ее не проймешь. Спит без задних ног прямо с книгой на груди. Не стану будить. Пускай побудет здесь эту ночь. И ночник оставлю».

В щелях тяжко завывал ветер, будто тоже жалуясь на бессонницу и старость. За окном, также вечно бессонное, плакало небо.

Наконец, все мысли насытившимися комарами отлетели в ночь, уступая место доброму, исцеляющему забытью, полному таких же воспоминаний, из которых и складывается пазл жизни.

Лидии вспомнился муж, ныне покойный Игорь. Как познакомились, полюбили друг друга, поженились. Плохо без него, тяжело. Даже такой сильной женщине, как Лидия. Хотя и тогда, до Игоря, она была сильной и ничего ведь, жила.

Родители ее были строгими, даже чересчур. Эту их черту она впитывала в собственный характер, наверное, с пеленок. Может быть поэтому ее, уже взрослую, парни как-то обходили стороной, хоть Лида и была, как говорится, комсомолкой, спортсменкой и просто красавицей. Особенно для родителей, которые взращивали таковую всеми своими силами. Особенно для матери, пытавшейся воплотить в дочери все то, чего не получилось достичь самой. Но едва Лиде исполнилось шестнадцать, она тяжело заболела и вскоре умерла. Отцу понадобилось не так уж много времени, чтобы оправиться от потери: спустя год он женился.

Так Лидия и два ее брата в одночасье превратились в мачехиных детей, а жизнь в родном доме стала для девушки, мягко говоря, не в радость. Не то чтобы мачеха обижала ее, скорее просто давала понять, что она, Лида, в доме лишняя. Особенно остро это стало чувствоваться, когда девушка закончила школу и подала документы в педагогический. Мачеха поняла, что ей придется делить место главной женщины в доме еще как минимум пять лет.

– Ну вот зачем ей этот институт? – бывало, слышала из-за стены Лида ее разговор с отцом. – Пусть бы лучше работать шла, пользу семье приносила.

– Ну, Катенька, что ты, – без особой уверенности возражал отец, – как же без образования-то?

На что отвечал едкий, как уксус, смех:

– Так замуж выйти образование не поможет.

– Поможет, не поможет – учиться все равно надо, – не сдавался отец. – А замуж – успеется.

А Лида плакала, уткнувшись лицом в вышитую материными руками подушку.

Так и шла ее тихая, неяркая молодость.