«Наверное, что-то с почками», – подумал Ваня, вспоминая, как мучилась бессолевыми диетами мать друга, у которой нашли почечные камни. Бедняга. Может, по той же причине его новая знакомая была такой бледненькой.

Впрочем, бледность Граши выглядела не болезненно, а как-то так… Нездешне. Словно над спящим зимним лесом вдруг засияла первая звёздочка…

Хрустя огурчиком и разглядывая дверь в подпол, откуда бабка только что принесла кадушку солений, Иван вспоминал особенно жуткие песни «Короля и Шута». Напряжение скакало, лампочка в люстре вспыхивала то ярче, то слабее.

Кажется, Иван ещё не до конца осознал, куда он приехал. Деревня без дороги, за связью ехать и ехать, плюс частые отключения света… Теперь становилось понятно, как здесь могли сохраниться такие старинные обычаи.

В бане оказалось совсем не так, как запомнилось в детстве. Не грязно, не слишком жарко, приятно пахло берёзовым веником и дровами. Можно было помыться, намешав себе тёплой воды в огромном обшарпанном тазу и поливаясь из ковша с деревянной ручкой.

Вернувшись в дом, Ваня почувствовал, как дорога и новые впечатления берут своё. Он уснул, лишь только его голова коснулась высокой, набитой пером подушки в цветастой наволочке. Где-то ворочала горшками Грашина тётка, где-то тихонько устроилась и сама Граша.

* * *

Вдруг небо, до этого хмурое, прояснилось. В комнату упал косой лунный луч и пополз по Ваниной щеке, ресницам, щекотно зацепил что-то под рёбрами и едва уловимо потянул парня на улицу. Иван открыл глаза. Ему показалось, что он услышал красивый Грашин смех… Она точно где-то там. Может, уже пошли гуляния, а он всё проспал?

Он наспех оделся, сунул ноги в ботинки, а руки – в рукава пуховика и прокрался в сени. Было тихо, только снег уже привычно скрипел под подошвами. Вдалеке плескалось незамерзающее озеро. Кто-то стоял у самой кромки воды.

«Что за… Она что, голая? – всматривался в зыбкий силуэт Иван. – Или кажется?»

Ноги сами несли его к берегу. Там точно была Граша. У её ног плескалась тёмная озёрная гладь. Длинные, серебристые в лунном свете волосы рассыпались по плечам девушки, скрывая её светлым полотном. Но вот она повернулась.

Иван сглотнул. Такие фигуры он видел только у моделей в ню-пабликах.

– О, жених мой, – её голос журчал, словно ручеёк. И сама она была точно прекрасный ручеёк, так и манила прикоснуться к себе. – Я просила луну, чтобы она тебя разбудила. Обними меня, обними, дай почувствовать, как горяча твоя живая кровь! – она что-то шептала ещё, но Ваня уже не слушал, не мог слушать, потому как её прекрасные, холодные, ловкие руки гладили и сжимали его, а затем она коснулась губами его губ, и целовала, целовала, да так страстно, словно это было в последний раз…

– А я говорю, горазд ты спать, – вдруг проворчала Граша, отстранившись.

– Чт… Что? – только и смог вымолвить разомлевший Иван.

И открыл глаза. Давно рассвело. Видимо, на часах было что-то похожее на одиннадцать утра. Из коридора до него донеслось удаляющееся шарканье и бормотание Грашиной тётки. Слава всем богам, в которых Ваня не особо верил, что он был доверху укутан одеялом и ничего лишнего бабке не продемонстрировал! Граши же нигде не было видно.

– Свежий воздух, вот и сны такие… Свежие, – бубнил Ваня, плескаясь у рукомойника. Взглянул на себя в зеркало, заправил фиолетовую прядь волос за ухо и вдруг заметил маленький, неприметный синячок на шее. Провёл по нему пальцем.

Это был, однозначно, засос. Какого… водяного? Что происходит?!

Граша нашлась на улице и тепло поздоровалась с ним. Секунду поразглядывала и как-то заговорщицки улыбнулась. Он хотел узнать, что всё это значит, но не успел и рта раскрыть, как его окликнул незаметно подошедший дед с густой белой бородой.

– Здорово, новенький! Ты тут у нас стариной интересуешься? Пойдём, покажу что.

Иван обернулся, но Граша уже ушла. А Ефим Петрович – так звали деда – отвёл парня в свою избу. Тут у Ивана аж глаза разбежались – всюду у старика были развешены и расставлены предметы крестьянского быта. Вдоль стен устроились огромные берестяные корзины, похожие на бутыли.

– Вот здесь – горлатки у меня, – объяснил Ефим Петрович. – Сам мастерю. Можно в них грибы сушёные хранить, или зерно, или даже налить чего. Всё удержат.

– Это как? – спросил Ваня.

– Особым образом плетутся, а потом в горячей воде купаются, – ответил дед. Он явно был польщён вниманием парня, добродушно разрешил пофотографировать избу и утварь. Ваня нырнул в заметки, чтобы записать про горлатки.

– А вот хапуга, – достал тем временем дед откуда-то с полки эдакий деревянный совок с длинными зубьями. – За ягодой ходить, – добавил он и передал хапугу Ивану.

Вещица была аккуратной и добротной. Видно, что Ефим Петрович свою утварь любил, обращался с ней бережно. Ваня провёл пальцем по гладкой от времени поверхности, залюбовался изящной формой ручки.

– А вот тут рушнички, моя Акулина сама ткала и вышивала, царствие ей небесное, – подвёл Ваню к большому сундуку Ефим Петрович. Внутри лежали свёрнутые отрезы ткани. Один Ефим Петрович достал и расстелил перед Иваном.

Красной нитью на сероватом полотне были вышиты рыбки и женские фигуры с воздетыми вверх руками.

Ваня быстро сделал несколько кадров и спросил:

– Ефим Петрович, а вот на избах, я заметил, рыбки вырезаны, на рушнике вашем – тоже рыбки. И вот эти орнаменты, – легонько коснулся он воздевающих руки силуэтов. – У вас всё как-то с водой связано?

Дед ответил ему прямым взглядом:

– Конечно. Озеро наше и кормит нас, и поит. И сил даёт.

Ваня дальше планировал аккуратно расспросить деда про русалок, но тут в сундуке что-то блеснуло. На одном из свёрнутых отрезов ткани лежало странное украшение: нитка речного жемчуга перемежалась с мелкими рыбьими костями, а в центре висел кусочек отполированного камня зеленоватого цвета.

– Ефим Петрович, а это что?

Старик крупно вздрогнул, быстро сгрёб украшение в ладонь.

– А, это… Подарили мне, давно ещё. Ладно, не до того сейчас, – он поспешно свернул рушник и сунул его обратно в сундук. – Лучше расскажу, как хапугу использовать.

Но Ваня заметил, как ссутулился дед, как он покосился в сторону окна, за которым виднелась тёмная озёрная гладь.

– Ефим Петрович, а что там, в озере? Рыба водится?

– Рыба… – дед потихоньку опустил тяжёлую крышку сундука. – Есть рыба. Щуку ловим, окуня. Но рыбу надо с умом ловить, с дозволением.

Ваня чувствовал себя прямо-таки исследователем, фольклористом. Надо же, какие тут верования!

– А как это?

Дед подошёл к окну, долго смотрел на воду.

– Лет двадцать назад приезжал сюда один учёный. Биолог. Сети ставил, пробы брал. А потом пропал. Говорили, утонул. Только тело так и не нашли.

Вдруг в дверь постучали, и, зачарованный историей, Ваня вздрогнул. Ефим Петрович пошёл открывать.

– Ефим! Дома? У тебя жених московский?

– Иван, подойди!

На пороге стояли двое мужиков. Один – коренастый, в потрёпанном ватнике и шапке-ушанке. Второй повыше, в овчинном тулупе и с окладистой бородой.

– Миха я, а это Володька, – представился бородатый. – Дрова на костёр таскаем. К вечеру разжигать будем, Святки же. Поможешь?

Ефим Петрович одобрительно кивнул:

– Иди, Ванюша. Дело хорошее, и народ лучше узнаешь.

Иван поблагодарил деда за экскурсию, зашнуровал ботинки, вдел руки в рукава куртки, и вышел на мороз. Мужики повели его к околице, где у леса была сложена целая гора берёзовых поленьев. Ваня украдкой оглянулся, но Аграфены нигде не было видно.

– Вот тут заготовили, – Михаил указал на поленья. – А костёр жечь будем там, на берегу. Видишь столбы?

Иван увидел три высоких берёзовых кола, вбитых в снег треугольником недалеко от воды. Посреди них ещё несколько мужчин уже вовсю кололи и укладывали дрова.

– Традиция у нас такая, – пояснил Володя, передавая Ване охапку поленьев. – Костёр должен до самого озера свет давать. Чтобы… Ну, чтобы все видели, что мы тут есть, живём.

Они начали таскать поленья. Работа оказалась нелёгкой – они были сухие, но тяжёлые, а путь от околицы до места костра составлял добрую сотню метров по утоптанному снегу.

– Ничего, немного осталось! – приободрил запыхавшегося Ваню краснощёкий Володька.

– А почему именно там разжигаете? – спросил Иван, переводя дыхание.

Миха и Володька переглянулись.

– Место намоленное, – коротко ответил Миха. – Деды наши там жгли, прадеды. С тех пор как деревня стоит.

Иван познакомился и с другими жителями. У больших колод двое ловко рубили поленья на щепки и дрова потоньше. Звали мужчин Савва и Фёдор. Ещё один, Филимон, представился коротко и отвернулся. Он был одноруким, и, может быть, из-за своего увечья ни с кем почти не разговаривал. Улыбчивый рыжий Вася предложил Ване чаю из термоса.

– Будешь? С мёдом. Вкусный.

Иван с благодарностью отхлебнул из металлической крышки.

Женщины тоже появлялись – приносили солому и мелкий хворост для растопки. Все они были старше Вани минимум вдвое. «Как же Граше тут тоскливо! Одна она тут молодая с этими пенсионерами… Вот, наверное, и написала незнакомому парню…» – да, Иван снова думал о девушке. Она ему понравилась, чего уж там. Надо будет спросить, согласится ли она как-нибудь приехать к нему в Москву?

Но сперва надо её найти.

– А Аграфену… То есть невесту мою, не видели? – обратился он к деревенским.

Все на секунду замерли, а потом Володя как-то будто нехотя сказал:

– Она попозже придёт. Вместе с другими, – и посмотрел на озеро. Вода была тёмная, почти чёрная, и от неё поднимался едва заметный пар.

– А вода там и правда не замерзает? – спросил Ваня, просто, чтобы поддержать разговор.

– Не замерзает, – кивнул закуривший Володя. – Будешь? – предложил он Ване сигарету. Ваня мучительно бросал последние полгода и, скрепя сердце, помотал головой. – Так вот. Озеро. Особое оно. Хоть и зовётся Студёным, а круглый год одной температуры.

– Родники?

– Может, и родники, – уклончиво ответил тот.

Когда солнце начало клониться к закату, все дрова были уложены. Мужики расправили плечи, отирая пот, несмотря на мороз. А из-за озера уже начинал подниматься туман, стелясь по воде белёсыми языками.

– Скоро солнце сядет, – заметил Миха, взглянув на небо. – А там и ряженые пойдут.

– А костёр когда зажжёте?

– Как стемнеет совсем. Тогда и начнётся всё. Ты точно готов, а, городской?

В Михином голосе прозвучала какая-то особая интонация, и Иван почувствовал, как по спине пробежал холодок, не связанный с морозом.

– Эй, молодёжь! – вдруг крикнул Ефим Петрович. – Рядиться пора! По домам!

Все разошлись. Ваня поснимал закат, туман над озером и приготовления к костру и поспешил к дому Грашиной тётки, чтобы немного подзарядить телефон. Холод или аномальная зона, но аккумулятор и впрямь садился очень быстро.

Дома у тётки на столе выпячивал бока неизменный чугунок. Рядом расположились и тарелка с ложкой. Ваня окликнул старушку, но никто не отозвался. Подсоединил телефон к пауэрбанку. Желудок требовательно заурчал, напоминая о том, что парень целый день ничего не ел. Ваня быстро положил себе еды, посолил и смолотил всё в два счёта.

И тут с улицы послышалось пение. Он подбежал к окну. Там, в погустевшем озёрном тумане, шли ряженые со свечами! Их было, кажется, пятеро, но то и дело к ним присоединялись новые участники. Затянув какой-то старинный мотив, слов которого Ваня пока не мог разобрать, медленно продвигались они между домов.

Сердце колотилось как бешеное. Наскоро записав видео прямо через стекло, он отсоединил громоздкий пауэрбанк и выскочил за дверь, едва не споткнувшись об развязанные шнурки. На ходу заправил их в ботинки, застегнул пуховик. В туманном молоке, с неровными отсветами свечей, процессия казалась каким-то видением из старых сказок.

Он ожидал, что ряжеными будут привычные по этнографическим книгам коза, медведь, смерть, а здесь были, кажется, братья и сёстры его маски водяного! Вот так Студёное! Такого его подписчики точно не видели.

Первым делом его взгляд зацепился за фигуру в длинном балахоне из мешковины, густо обмотанную чем-то вроде рыболовных сетей. Сети были украшены перламутровыми створками речных ракушек. К поясу были привязаны связки высохшего камыша, а из-под капюшона торчали длинные пряди пакли, имитирующие волосы.

Рядом шёл кто-то поменьше, весь в развевающихся лентах из полупрозрачной ткани, порванной на полосы. Ленты были вымочены в чём-то зеленоватом. На голове – венок из тонких веток, к которым были привязаны пучки мха, а волосы были, похоже, из лыка.

Третья фигура была замотана в балахон из плотной зелёной ткани, на который была пришита чешуя из фольги.

Ваня попробовал разобрать, кто есть кто, но костюмы надёжно скрывали их обладателей. Все маски на свой манер изображали белые лица с огромными тёмными глазами.

Процессия двинулась по деревне, и Ваня пристроился следом, снимая всё на телефон. Ряженые обходили дворы по какому-то известному только им порядку. У первых ворот вышла женщина с миской открытых пирожков с белой, наверное, творожной начинкой, которые фигуры в масках приняли, сказав: «По дарам и отдарок будет», и тут же спрятали угощение в складках своих одеяний.

Во втором дворе стоящая на крыльце хозяйка причитала:

– Ох, помогите, родимые! Хлеб-то у меня всё время подгорает, уж не знаю, что и делать!

Один из ряженых – тот, что был обмотан рыболовными сетями, – достал из-за пазухи небольшой пузырёк с мутной водой и кисть с кривой ручкой и на манер священника окропил крыльцо и руки женщины. Хозяйка кланялась в пояс, благодаря.

Процессия двигалась дальше, но Ваня заметил странность – к ним всё время присоединялись новые участники. Сначала их было, вроде бы, пятеро, потом семеро, потом больше… Сколько же жителей в деревне? Новые, только что пришедшие, выглядели как-то не так. У них тоже были распущенные, длинные волосы. Но они явно были не из пакли или лыка… И как будто поблёскивали чем-то влажным. Ваня присмотрелся: с густых прядей стекала вода! А ещё все они шли босиком, несмотря на кусачий мороз!

Даже более странным было то, как они двигались. Обычные ряженые переговаривались, посмеивались. Эти же молча следовали рядом, словно скользили, и, когда один из них повернул голову, Ваня увидел, что шея поворачивается слишком далеко, дальше, чем это возможно…

Вдруг кто-то взял его за руку. Холодная ладонь!

– Граша? – тихо спросил Иван.

Фигура в маске кивнула.

– Идём к костру, – сказала она, и голос её был глухим, будто доносился из-под воды, похожим и не похожим на Грашин одновременно.

Процессия подошла к костру на берегу, который Ваня помогал устраивать. Огонь был ярким, жарким, и ряженые начали прыгать через него. Сначала это были небольшие прыжки, но с каждым разом кто-то подкладывал новые дрова, и огненные языки поднимались всё выше.

Ваня не поверил своим глазам, когда увидел, как одна из фигур перепрыгнула пламя высотой почти в человеческий рост. Да как?! От удивления он даже забыл это заснять.

Последней прыгала Граша. Она разбежалась и, оттолкнувшись, перекувырнулась в воздухе с такой лёгкостью, словно была невесомой. За отсветами костра Ваня не увидел, как она приземлилась, и поспешил к ней.

– Граша! С тобой всё в порядке? Как ты это сделала?!

Она стояла немного сгорбившись, будто пыталась отдышаться. Ваня потянулся к ней, намереваясь сорвать белую маску с чёрными глазами, но…

Это была не маска!

Мертвенно-бледное лицо с огромными тёмными провалами вместо глаз текуче повернулось к нему. Аграфена медленно пятилась к воде.

Ваня в ужасе огляделся. Костёр догорал. Местных жителей – деда Ефима, Михи, Володьки и других – нигде не было. Остались только странные ряженые, все босые, с распущенными, густыми волосами, с которых капала и капала вода… И они окружали его плотным кольцом.

– Иван, Иван, – послышался голос Граши. – Иди ко мне, жених мой. Озеро ждёт. Дом наш там, на дне. Так привольно там, так тихо…

Она протянула к нему руки. Белые руки, длинные… Слишком длинные.

– Помнишь, как мы целовались? – шептала Граша. – Как ты желал меня? Иди же ко мне, мой живой жених…

Её голос заполнял сознание сладкой истомой. Ваня чувствовал, как воля покидает его. Он уже стоял почти по колено в ледяной воде, штаны и ботинки намокли, но холода он не ощущал.

Каким-то краем сознания он вспомнил чьи-то слова про озеро… И нащупал в кармане пучок полыни. Рывком выхватил его и выставил перед собой.

Граша зашипела, её жуткое лицо исказилось ненавистью.

– Сухое! Горькое! – заскрежетала она, отступая в воду. – Убери! Жжёт!

Граша исчезла, пропали и другие. Ваня стоял один перед тёмным озером. Поднялся лёгкий ветерок, разгоняя туман. Вокруг – только ночная тишина и лунные отблески на воде…

Парень попытался бежать, но мокрые штаны сковывали движения. Постоянно озираясь, он с трудом стащил их и отбросил в сторону. Еле надел обратно ботинки, хорошо, что так и не зашнуровал их до конца… Зажав телефон в руке, непослушными пальцами не с первого раза включил фонарик.

Вот тропа, по которой они шли с Грашей… С тем… существом. Он преодолел расстояние от деревни до дороги за пару минут, задыхаясь и оглядываясь. Тут налево или направо? С какой стороны они подкатили с Василичем? Вроде, сюда.

Он бежал уже из последних сил, когда – невероятное везение! – вдалеке показались две яркие точки. Фары! Машина! Ваня замахал руками. Газель затормозила.

Водитель таращился на него во все глаза.

– Ты что, купался?! В декабре?! Да ты с ума сошёл!

– Довези до станции, – задыхаясь, взмолился Иван. – Заплачу.

– Да залазь уже, совсем закоченеешь!

Ваня кое-как устроился на сиденье, натянул пониже куртку.

Водитель покосился на полуголого пассажира:

– Да что с тобой приключилось-то, браток? За двадцать лет за рулём всякое видел. Но чтоб в декабре ночью купались – такого не встречал. Штаны-то где? Уплыли?

Ваня судорожно соображал, что ответить. Правду? «Видите ли, меня русалки топить хотели»? Мужик точно решит, что он спятил.

– Проспорил, – выдавил он наконец. – Друзья сказали, что мне слабо зимой искупаться. Ну, я и полез. Глупо получилось.

– А-а, понятно, – водитель кивнул. – Молодость, дурость.

Когда они проезжали поворот на Студёное, Ваня не увидел дорожного указателя. Вместо него у обочины стояли белые фигуры с распущенными волосами и огромными чёрными глазами.

– Чёрт… – задушено выругался он.

– Ты чего? – спросил водитель и сделал печку погорячее.