Александр зло усмехнулся, не сдерживаясь, не прячась. Неловкость от предложения Осиповича сменилась отвращением к этой сцене – сцене, где нимфоподобная Эмилия, пинком под зад спущенная на грешную землю, изо всех сил старалась соблюсти приличия. Отвращение сменилось яростью. Захотелось ударить. Ощутить, как кулак входит в мягкую, обрюзгшую щёку этой старой свиньи. Как лопается кожа на чужой скуле. Ощутить, как сила инерции гонит его вперёд, а потом вниз, следом за опавшей на пол прокурорской тушей. Замахнуться для нового удара…

– Милечка, не лезь в мужские беседы. Сходи, скушай ещё бутербродик.

– Котик…

– Нет, ну а что? Посмотри, какой красавчик! Неужели не нравится?!

Но кто он такой, чтобы осуждать её выбор?

Воскресенский развернулся и ушёл. Поискал глазами брата, сделал знак, что пора бы закруглиться. Формальности соблюдены, пища для размышления получена, пьяные выверты и чужие женщины его не интересуют. Глухой, журчащий, как водопад, голос Эмилии растворился среди других голосов. Александр попытался не обернуться, и у него получилось.

Глава 7

Служащий вывел его машину из «конюшни» особняка, припарковал её возле выхода и с поклоном протянул ему ключи. Александр на автомате сунул ему в ладонь тысячу.

Последние минут двадцать он всё делал на автомате: перебрасывался с кем-то не обремененными смыслом любезностями. Улыбался, пробираясь к выходу. Пил мимоходом виски. Осознал, что садится за руль сильно подшофе – и всё на автомате. Усмехнулся – у Воскресенских не бывает проблем с полицией. Он воткнул рычаг передач и собрался было гнать с места да так, чтобы шины визжали погромче.

Но пассажирская дверь распахнулась в последний момент. В салон влетело создание в искрящемся платье цвета шампанского.

Нельзя дважды войти в одну и ту же реку, но у него, кажется, получилось – Эмилия снова, как в ту ночь, сидела у него в машине.

– Послушайте, я – шлюха, ясно?! Он вам не солгал.

Она сказала это ему в лицо с вызовом. С отчаянием. Словно она разочаровала его и сейчас пытается оправдаться. Глупо и истерично. Как будто ему есть до этого дела. Ведь нет?

– Скажу вам по секрету, Эмилия, все женщины в этом зале за редчайшим исключением – шлюхи. Но ни одна из них в этом не признается, напротив, будет страшно оскорблена. У вас хватает силы духа и честности называть вещи своими именами. Браво. Что-то ещё?

Сарказм. Он старался сохранять бесстрастность, но внутри колючим комом ворочались ярость, отвращение и влечение – низменное, животное чувство к этой женщине. Прежде он не испытывал ничего подобного, наверное, потому что почти всю сознательную взрослую жизнь был женат. Ошибки юности, мимолетные интрижки – всё то, что было до Лены – стёрлось из памяти. Он вдруг почувствовал себя чудовищно старым. Стариком, так и не успевшим пожить.

– Я хочу, чтобы вы знали мою историю. Выслушайте! – она перебила его, заметив, что Воскресенский пытается возразить. – У моего отца был бизнес, а моя мать была довольно успешной певицей. Она научила меня петь и играть на фортепиано. В старших классах я даже играла на сцене. Потом я поступила в университет, собиралась стать дизайнером одежды, мечтала открыть сеть магазинов. Через год мама умерла, отец потерял бизнес и покончил с собой. У меня ничего не осталось, ничего, даже вшивой тысячи рублей, которые вы с лёгкостью швыряете швейцарам! Мне пришлось бросить учёбу. У меня больше не было будущего, мне негде было жить. Я работала официанткой, мыла по ночам посуду, но мне еле хватало на комнату, понимаете?! Я жутко, я всё время жутко хотела есть!

Эмилия перевела дыхание. Воскресенский услышал, как рвано она хватала воздух, словно пыталась сдержать слёзы. Он не выносил на дух женских истерик, но здесь он ничего не мог поделать. Не выкидывать же её из машины? К тому же – Александр с неохотой себе в этом признался – ему было любопытно.

– Я познакомилась с ещё одной такой же неудачницей. Её взяли официанткой на вечернюю смену. Она подрабатывала – оказывала «небольшие услуги» проезжим водилам. Уговаривала меня. Один раз я согласилась сделать одному клиенту минет за завтрак. Самое обидное, что потом я этот завтрак выблевала. Кто знал, что надо было делать минет до, а не после? – она горько усмехнулась, шмыгнула носом. – Она говорила, ты привыкнешь, а я умереть хотела, понимаете?! Потом мне повезло. Сменщица рассказала, что для выездного обслуживания требуются официантки с опытом. Это был дом в Жуковке. Район престижный, безопасный, оплата хорошая. Я отработала смену, и да, я съела пару закусок на кухне. Паша засёк меня. Он вообще всегда всё видит, всё замечает, даже сейчас он знает – я уверена, знает! – что я здесь, с вами! Это был его дом. Вместо того, чтобы уволить… – она замолкла, закусив верхнюю губу, задумалась о чём-то своём. Опомнившись, провела языком по зубам, убирая с них отпечатки кофейного цвета помады. – В общем, так всё и началось. Я подумала, что он один лучше, чем десяток разных каждый день. Чем мытьё посуды по ночам. Чем адская боль в ногах после двенадцатичасовой смены с подносом в руках. Можете считать меня слабачкой, дурой, кем угодно. Но я больше не хочу голодать.

Александр провел рукой по лицу, потёр подбородок с наметившейся вечерней щетиной, приоткрыл окно. В салон ворвался свежий вечерний воздух с ароматом хвои и приближающегося дождя. Его машина стояла на узкой подъездной дорожке, среди густых голубых елей, клёнов и посаженных в ряд кустов мелких диких роз и туи.

Александр расслышал чей-то приглушенный смех и далекие отзвуки музыки – на террасе, под открытым небом играл джаз-оркестр. Послышался рокот мотора. Автомобиль Демида поравнялся с его. Брат нахмурился, жестом руки и выражением лица спросил, всё ли нормально. Александр ровно так же молча, жестом руки ответил, что всё в норме и указал ему пальцем вперёд, на дорогу. «Встретимся дома». Демид кивнул и двинулся дальше. Средний брат всегда понимал его без слов. Чего не сказать о младшем.

– Зачем вы всё это мне рассказали?

Он взглянул на неё. Она сидела, обняв себя руками и вжавшись в кресло. Её взгляд потух, и сама она словно сдулась, притихла. Его вопрос смутил её.

– Не знаю. Я не знаю, – она затрясла головой, потёрла виски. На запястье звякнул золотой браслет с подвеской. – Вы помогли мне тогда. Я вам обязана…

– Не стоит. Вы мне ничем не обязаны.

– Я обязана, как минимум, быть с вами честной, – твёрдо завершила она, прямо и откровенно взглянув на него. Её кошачьи глаза были густо подведены чёрным, в них плескался скотч со льдом. Александр вдруг отчётливо вспомнил, как держал её на руках – жаркую, дрожащую, невероятно тонкую и хрупкую – и отвёл взгляд.

– Эмилия, люди такого типа имеют неприятную особенность. Они быстро пресыщаются. Вы ему наскучите, и он вас просто выбросит. Или убьёт. Вы понимаете это?

– Да. Пусть так. Я устала бороться.

Она отвернулась к окну, закинула ногу на ногу. Тонкая искрящаяся ткань натянулась на её сочном бедре, обняла крепче стройную, длинную ногу. Блеснули тончайшие ремешки босоножек. Из-под шлейфа платья показался высокий, как ножка фужера, каблук. У Александра помутился рассудок – захотелось дотронуться до её узкой ступни, провести ладонью вверх до колена, огладить бедро… Предложение прокурора показалось ему чертовски заманчивым.

Зазвонил мобильный.

– Прошу прощения.

Александр

не сразу попал по кнопке ответа. Это был младший, Данил. Его голос звучал напряжённо.

– Час назад в доме Романова провели обыск. Ничего не нашли, но нервы попортили знатно. Ордер выдал Осипович, значит, Калинских уже начали рыть под нас. Готовлю встречный иск.

Фёдор Романов был одним из ближайших друзей семьи – успешный бизнесмен, владеющий сетью логистических компаний, благодаря поддержке Воскресенского почти монополист в железнодорожном бизнесе. Услугами его транспортных компаний Воскресенские пользовались при перевозках вещей и средств, которые нельзя было декларировать, а также людей, которые находились на территории страны нелегально. И порой тех, кто отправлялся в своё последнее путешествие в чёрных пластиковых мешках. Это был весомый риск. Калинских продумал всё задолго до их сегодняшнего разговора. Но Александр не предполагал, что те самые пресловутые последствия, о которых говорил отец, начнутся ещё до того, как он покинет мэрский бал. Александр вспомнил фальшивую улыбочку господина прокурора.

Вот же тварь.

– Я понял.

Его ждали дома. Он положил телефон и повернул голову. Эмилия так и не покинула его машину. Она словно бы ждала чего-то, какого-то логического завершения разговора.

– Черт! – он выругался, осознавая и одновременно не осознавая, что собирается делать. – Если он снова будет бить вас, звоните. В любое время.

Сейчас, здесь, в салоне его авто творилась какая-то магия. Он достал визитку и протянул ей. Их ладони соприкоснулись, когда она нерешительно взялась за чёрный, гладкий кусок пластика. Эмилия робко взглянула на него из-под густых, чёрных ресниц. Александр понял, что она чувствует к нему то же самое…

Глава 8

Воскресенскому нравилось подниматься до рассвета. Окна его квартиры выходили на парк, и ему нравилось смотреть, как солнце вставало над ним. В этот самый парк он выходил на ежеутреннюю пробежку, глубоко надвинув на голову капюшон толстовки и невзирая на погоду – летом дожди шли едва ли не через день. После шёл в свою минималистичную ванную и принимал душ в кабинке, похожей на простую усеченную пирамиду из стекла. Домработница, проходящая трижды в неделю, по его просьбе натирала её до блеска. Стенки кабинки становились настолько прозрачными, что чужой, ранее никогда не бывавший в квартире гость, легко мог с налёту вписаться в них.

Стекло и белый мрамор – Александру нравилось дизайнерское решение этой части квартиры. Спальня, кухня и гостиная – дерево, металл и каменная кладка; ничего лишнего, голые стены, функциональная мебель, минимум декора; единственным исключением был барельеф в спальне над кроватью с лицом печальной женщины.

Воскресенскому здесь легко дышалось. Здесь всё было чисто, честно, выпукло и даже как-то голо, но именно здесь ощущал себя самим собой. Родительский дом был похож на музей: роскошь снаружи – дряхлый, совершенно непригодный для жизни хлам внутри. В их семье никогда не было поддержки, ощущения сопричастности, искренности – каждый носил маску, отрабатывал свой долг, пытался соответствовать роли, отведённой каждому из них отцом. Даже братья порой смотрели друг на друга с недоверием, словно пытались просчитать, кто кого подставит перед отцом за грешки и промахи. Со временем это ушло, и не потому, что братья стали друг другу ближе, а потому что дистанция увеличилась.

Александр становился жёстче, бескомпромисснее, он становился Искандером, иначе семью было не вытянуть. Даже в Демиде он не видел родственной души, хотя тот всегда был к нему расположен и ни разу не заставил его сомневаться в своей искренности. Одному было проще, и со временем одиночество стало частью его существа. Срослось с ним, как вторая кожа.

После душа Александр медитативно варил себе кофе, сам готовил себе завтрак, мыл и вытирал посуду, выбирал костюм, рубашку, подбирал к ним галстук, часы и запонки – педантично, не спеша, в тишине и молчании. Так он набирался сил для долгого рабочего дня.

Иногда он спускался в барбершоп, расположенный на первом этаже соседнего дома, освежал стрижку, глядел, как его буйно разросшаяся щетина превращалась в снобистскую бородку, с которой он сразу же становился на пяток лет старше. Здесь, в этой квартире его уединение никто не нарушал. Вход в его квартиру был закрыт даже для жены. Только Данил, мелкий, плевать хотел на его заскоки.

Он завалился к нему в шесть утра, в беговых кроссовках и с сигаретой в зубах – младший брат всегда состоял из одних противоречий – бросив короткое «Привет» он без спроса плюхнулся в его любимое серое кресло и сцапал с подноса стакан для виски, чтобы использовать в качестве пепельницы. Вчера Александр так и не явился в отцовский особняк.

До боли в стиснутых зубах не хотел снова получать тычки и укоры от отца. До отвращения, до протеста не хотел снова видеть его надменный взгляд. Воспоминания о пощёчине всё ещё были свежи. Поэтому младший брат явился к нему сам.

– Дела не очень, если честно, – с ходу начал Данил. – Мой иск отклонили. На Романова клепают дело. Мы стараемся повернуть всё так, чтобы о его тесных связях с нами никто не пронюхал.

Повеяло табачным дымом. Александр с брезгливостью подумал, что ему придётся сутки выветривать эту навязчивую вонь, но промолчал. Иск Фёдору выдвинула администрация города, а конкретно Департамент землепользования города Москва. В этом Департаменте у Калинских были крепкие дружеские связи. Александр не нравилась линия, которую выстраивал брат – он подала на администрацию встречный иск. Нагло, по-хамски, он дразнила злую собаку, тыча её палкой в морду вместо того, чтобы бросить ей кость. Он неоднократно говорил об этом брату. Но брат упрямо гнул своё.

– Зато мне нравится, как идут дела с прокурором. Ему грозит лишение лицензии за взятку. Он сейчас, как уж на сковородке. Если я докажу, что иск против Романова проплачен, дело примет другой оборот.

– Откуда информация?

Имя прокурора, сказанное в таком контексте, разбудило хищный азарт, взбудоражило. Шанс подложить свиноподобному Осиповичу свинью покрупнее, чем он сам, здорово бы потешил самолюбие, но Александр знал по опыту, что у всего есть цена.

– Один доброжелатель подкинул компромат. Лиля занимается.

– Будь осторожнее с доброжелателями, – Александр нахмурил брови, обойдя кресло, он стряхнул с обивки невидимые пылинки. Ему не нравилось, с каким хамским нахрапом брат взялся за это дело.

Никто не думал, что Данил Воскресенский – циничный, свободолюбивый раздолбай – женится так рано, никто не думал, что он так скоро заделает двоих детей и станет так ревностно оберегать свою семейную идиллию. Что после своих дебильных увлечений – то автогонками, то скайдайвингом, то путешествиями автостопом без цента в кармане к черту на рога – вернётся к учёбе и станет высококлассным юристом, ведущим юристом «Воскресенский Консалтинг». И что однажды он принесёт заявление на увольнение, заявив, что открывает свою фирму. Бизнес-процессы Воскресенских он взял на аутсорсинг, но скрывать то, что в принципе желает отойти от нелегальных дел, не стал. Искандер, что удивительно, не имел мнения на этот счёт, а если и имел, то не озвучивал. Наверное, ему было достаточно крепко привязанного к семье старшего сына и Демида, их главного финансиста, да и слова Данил пока ещё оставались словами. «Выход из семьи возможен только через смерть», старое правило, стоявшее у истоков еще с 90-х, по прошествии времени теряло силу, но всё ещё изрядно действовало на нервы.

– Саш. Пообещай мне одну вещь, – Данил вдруг взглянул ему прямо в глаза. Серьёзно и пристально, как никогда раньше не делал. Александр увидел в его глазах тревогу. – Что бы ни случилось, мы будем заодно. И против друг друга не встанем. И с Лилей ничего не случится.

Александр молча кивнул. Поганое чувство. Как будто он дал обещание, которое не сможет сдержать.

Глава 9

Александр всегда приходил на работу раньше всех. Каждое утро он отслеживал по внутренней программе, во сколько система отщелкивает пропуска сотрудников на входе в здание. Демид приходил за сорок-сорок пять минут до начала рабочего дня, руководитель отдела безопасности – за полчаса, главный программист – за три минуты. Секретарша Алёна всегда опаздывала ровно на пятнадцать минут, уверенная в том, что босс либо не замечает, либо не придает значения – ведь что такое пятнадцать минут для дамы, которая едва ли не каждый час поправляет на рабочем месте макияж? В свете множества гораздо более серьёзных проблем Александр не придавал значения этим ничтожным цифрам, но они почему-то упорно откладывались в голове, словно там у него – бездонная чёрная дыра, жадно поглощавшая любую информацию.

Воскресенский выходил ровно в шесть тридцать утра, чтобы в семь уже быть на рабочем месте, но сегодня что-то пошло не так. Он застегивал кожаный браслет часов, когда экран его смартфона вспыхнул и следом взорвался пронзительной, непривычной трелью – так ему приходили звонки с неизвестных номеров.

– Воскресенский, – резко охватил Александр, напряжённо вслушиваясь в трубку.

Ему ответила тишина.

Александр посчитал про себя до трёх и сбросил звонок, положил телефон на столик. Досадная, не вписывающаяся в привычный ритм мелочь. Он ощутил лёгкое раздражение не то от звонка, не то от намертво застрявшего в карабине ремешка часов. Как всё вовремя!

Через мгновение звонок раздался снова.

– Говорите, иначе я вычислю вас, и мы встретимся лично…

– Извините…

Александр оторвал трубку от уха и взглянул на экран, будто на нём вместо бессмысленного, неизвестного набора цифр надеялся увидеть звонившую. Этот низкий, царапающий нервы и слух голос невозможно было спутать ни с каким другим.

– Простите. Я…

– Эмилия?

Она профессионально умела заставать врасплох. Александр подошёл к окну, взглянул на парк, смахнул пальцем невидимую пылинку с панорамного стекла, прозрачного изнутри, но абсолютно непроницаемого снаружи. Взял паузу, словно готовился нырнуть на неизведанную глубину.

– Что-то случилось?

– Нет-нет! – Ему почудилось, что она виновато улыбается. Александру живо представилось её покрасневшее лицо, стыдливо опущенные ресницы, изогнутая линия чуть подрагивающих в нерешительности губ. В деталях. Как на том злополучном балу. – Мне просто… просто совсем не с кем поговорить.

– Он вас обидел? – Александр прекрасно помнил, зачем дал ей свой номер. Ему казалось, что Эмилия лишь тянет время, пытаясь подобрать слова.

– Нет! – Эмилия вскрикнула. – Нет, – добавила мягче, но Воскресенский услышал, что она врёт. – Он просто… Просто у него проблемы на работе. И он разозлился. Он запер меня в комнате, запретил выходить, забрал телефон, звоню с номера моей горничной, и уехал.

Александр был почти уверен в том, какие именно проблемы преследовали господина прокурора и что эти проблемы – дело его рук, рук Воскресенских. Он готов был проклинать своё богатое воображение, которое подкидывало ему неприятнейшие из картин. Он будто бы своими глазами видел, как чёртов прокурор волочет её за локоть по лестнице, как швыряет её – такую тонкую и хрупкую – в комнату и запирает дверь, плюя на её плач и протесты. Это из-за него. И определённо ещё и из-за того, что она тогда села к нему в машину…

– У меня есть надежные люди в полиции.

– Пожалуйста, не надо, – она взмолилась. Александр почудилось что он видит, как она трепетно прижимает руки к груди, подаётся вперёд, смотрит на него снизу вверх, полными слёз глазами…

– Если хотите, я пришлю за вами своего человека.

– Это будет вторжение на частную территорию. У вашего человека и у вас будут проблемы. Пожалуйста, Александр. Просто поговорите со мной…

Она просила. Не с гонором, не с пренебрежением, как Лена просила пополнить кредитку, вкладывая между строк «ты мне должен» одним лишь взглядом. Она просила, как просит слабая женщина сильного мужчину. Просила так, что невозможно было сказать «нет».

– И как часто он предлагает вас своим друзьям? – съязвил Александр в последней попытке скинуть с себя путы.

– Ни разу, никогда. Понимаете, он очень жаден… жаден до таких вещей. Мы вместе уже три года, и за эти три года… – она сделала паузу, словно раздумывая, и наконец, словно бы уговорила сама себя. – Он просто напился.

Отчего-то всплыла в памяти фраза «Любовь живёт три года». Наверное, очередной модный романчик, которые Лена читала перед сном. Так ли это на самом деле, Александру узнать так и не удалось – их отношения с женой были такими же ровными и безжизненными, как кусок пустыни.

Отношения Данила и Лили напоминали американские горки: они могли всерьёз поцапаться даже на семейном обеде, однако, спустя час Данил выходил с красной, довольной рожей и сбитой набок бабочкой откуда-нибудь из библиотеки или гостевой ванной. Демид на работе порой мечтательно улыбался и посылал кому-то цветы. Александру порой казалось, что в своих личных отношениях его младшие братья за свои двадцать восемь и тридцать один пережили по отношению к женщинам весь спектр эмоций, кроме равнодушия.

Равнодушие, видимо, осталось для старшего брата.

Да, черт возьми, он был чудовищно одинок и несчастлив в своём браке, почему-то только сейчас Александр признался в этом самому себе.

– Вы ему надоели.