Глава 6

– Малыш, нельзя!

У услышала писк замка ворот и скрип открываемой двери. На меня вроде бы никто не напал, в руки никто не впецился. Я разлепила сначала один глаз, потом второй. В проёме двери у ворот так воодушевившего меня красивого коттеджа с малиной стоял высокий мужчина и держал за ошейник натуральную лошадь, а не собаку!

– Ничего себе «малыш», – выдохнула я. Мужчина явно крупный, а собака ему чуть ли не по пояс. А голова у нее размером с человеческую! Это монстр какой-то, а не собака.

– Это кане-корсо. Они весьма крупные, – зачем-то пояснил хозяин и подал мне руку. – Малыш, сидеть! – крикнул он куда-то за плечо.

Надеюсь, это не мне? Я с испугу всё могу не так понять. Мозг лихорадочно перебирал варианты: может, он меня тоже за «малыша» принял? Или это такой способ успокоить?

– Вы по малинку пришли? Ай-яй-яй! – мужчина с улыбкой покачал головой, и в его глазах мелькнули озорные искорки.

Собака, к моему величайшему удивлению, послушно уселась у забора, её чёрные, блестящие глаза теперь разглядывали меня уже не с кровожадностью, а с неприкрытым любопытством. И тут я заметила, что собака-то красивая. Полностью чёрная, как пантера, с лоснящейся короткой шерстью, мускулистая и грациозная. Да и хозяин у пса весьма интересный: высокий, широкоплечий, крупный, с аккуратной бородкой и короткими волосами, в которых проглядывала благородная седина. А ещё очень уверенный, даже с приставкой «само». Не нравятся мне такие, обычно за этой самоуверенностью скрывается пшик. На это я и повелась, собственно, когда связалась с Меньщиковым.

Собственно, почему он мне должен нравиться или не нравиться? К чему эти оценки, Надь? Мой внутренний голос тут же одёрнул меня, напоминая о текущем положении.

Я подала руку. Мужчина одним лёгким движением руки поставил меня на ноги. Я почувствовала, как краска заливает щёки, отряхнулась, заозиралась по сторонам, словно ища пути к отступлению. Надо было срочно придумать, в какую сторону тихонько отползать, чтобы не стать добычей этого, как его, Канье Вэста?

– У вас тут её вон сколько висит, никто не собирает что ли? – подбоченясь, спросила я, пытаясь придать голосу как можно больше небрежности. Ну а что, я же не воровала! Через забор не лезла. Мне не пятнадцать лет, в конце концов! Подумаешь, пара ягод, они и так на дороге висят, пылятся. Моя совесть, изрядно потрёпанная последними событиями, даже не шелохнулась. У меня тут развод на носу, а на меня собаку из-за какой-то малины чуть не спустили!

– Да некому, хозяйки нет, – разулыбался он, плечамт пожал. Его улыбка была такой открытой и обезоруживающей, что я на секунду забыла о своём страхе. Ещё я заметила, что он был в белой футболке. В белой! На даче! Может, конечно, он тут не копает грядки, хотя мышцы там виднеются такие, что на нём поле вспахать можно, но всё-таки пыль, ветер, грязь… Как он умудряется оставаться таким чистым? Или постирушка-потра…ой, есть у него? – Постучались бы, угостил.

Он как-то так интересно улыбнулся и посмотрел на меня, что я аж смутилась.

– Ну нет уж, с вашими Малышами тут… – я махнула рукой, представляя, как бы я стучалась в дверь, а мне навстречу выбежала бы эта чёрная махина.

– Он добрый на самом деле. Детей любит. Внук ездил на нём как на пони.

– Внук?! – Мой голос сорвался на писк. Я что, сказала это вслух? Этот великолепно выглядящий моложавый мужчина уже дед???

– Внук. А что не так? – Он поднял бровь, явно забавляясь моей реакцией.

– Вы на деда не похожи как-то, – пробормотала я, чувствуя себя полной идиоткой. У меня у самой сыну двадцать лет, я ведь сама потенциальная бабушка! Я его в двадцать родила, сумасшедшая! Я тогда ещё маляром-штукатуром работала, а Димка – первый муж, бригадиром. Во больные были! Ну а что поделать, как-то надо было выживать.

Мы были молодые, глупые, но полные решимости. Димка верил, что мы свернём горы, а я просто хотела, чтобы мой сын не голодал. Это потом я на ногти выучилась. Всё полегче стало, всё-таки не тяжёлый физический труд, хоть и ручной.

– Дед – это, по-вашему, седой старичок с клюкой? – Он усмехнулся, и его смех был низким, раскатистым, словно эхо в глубокой пещере.

– Мне всего-то пятьдесят один. – В его глазах плясали весёлые искорки, и я почувствовала, как напряжение, сковывавшее меня, немного ослабло. – Я в двадцать лет уже сына родил.

– Сам? – Вырвалось у меня раньше, чем я успела подумать. Мои щёки снова вспыхнули, и я мысленно дала себе подзатыльник за такую бестактность. Надьк, вот только флирта с Галкиным соседом тебе до кучи не хватало сегодня!

Он только рассмеялся в ответ, запрокинув голову. Его смех был заразительным, и я невольно улыбнулась. В этот момент он казался не таким уж и «самоуверенным», скорее, просто открытым и жизнерадостным.

– А сын в двадцать пять внука мне подарил. – В его голосе прозвучала гордость, и я представила себе целую династию таких же высоких, широкоплечих мужчин.

– А где же ваша… бабушка, простите? – Я запнулась, чувствуя себя неловко. Вопрос был слишком личным, но любопытство взяло верх.

– Умерла. Десять лет как нету с нами, Царствие небесное. – Он взглянул наверх, куда-то на небеса. Голос его стал тише, но не потерял своей глубины. В нём не было надрыва или печали, лишь спокойное, глубокое принятие неизбежного.

Значит, вдовец. Эта мысль пронеслась в моей голове, и я вдруг почувствовала к нему нечто вроде сочувствия. Десять лет – это большой срок, но боль утраты, наверное, никогда не проходит до конца. Интересно, как бы я себя ощущала, став вдовой? В моём случае, наверное, почувствовала бы облегчение.

– Соболезную, – искренне произнесла я, опустив взгляд.

– Благодарю-благодарю. – Он кивнул, и его глаза снова вернулись ко мне, но теперь в них читалось что-то новое, более внимательное. – А что ж ваш «дедушка» вам малинки не посадит?

Этот вопрос застал меня врасплох. Он был таким прямым, таким личным, что я почувствовала себя голой под его испытующим взглядом. Мой муж, который, как я только что узнала, изменяет мне. Как ему ответить? Что сказать? Мой мозг лихорадочно искал подходящую отговорку, но ничего путного не приходило в голову.

В этот момент я услышала пение. Громкое, заливистое, с характерными вибрациями. Кажется, Галина дошла до кондиции и снова вспомнила о годах самодеятельности. Её голос, обычно приятный, сейчас звучал как боевой клич, разносясь по всей округе.

– У меня нет дачи…

На его вопрос о дедушке я отвечать не стала, выкрутилась. Я только сегодня мужа на измене поймала, не это же ему рассказывать? Незнакомому мужчине, которого я встретила, когда решила скоммуниздить у него малину? Это было бы верхом глупости. Я даже до сих пор понять не могла, в каком я статусе: замужем, не замужем, в разводе… На который я даже ещё не подала. Нет, не хочу сейчас об этом! Моя жизнь была похожа на разбитое зеркало, и я не хотела, чтобы кто-то видел эти осколки.

– Надя-я-я-я! – Галка меня потеряла и горланила своим зычным контральто по всей округе теперь, словно сирена, призывающая к отступлению. Это был мой спасительный круг, моя возможность сбежать от неловкого разговора.

– Надежда, значит, мой компас земной, очень приятно. Сергей. – Он протянул мне руку, и я почувствовала тепло его ладони, крепкое, уверенное пожатие. Я снова отметила про себя, что его пальцы были сильными, мозолистыми, как у человека, не гнушающегося физическим трудом. Значит, всё-таки футболки кто-то стирает?

Надь, ну что ты в самом деле?!

– Взаимно. Я побежала. – Я выдернула руку, чувствуя, как моё сердце снова начинает колотиться, но уже не от страха перед собакой, а от смущения и желания поскорее исчезнуть.

Я развернулась и почти бегом направилась к обратно по улице, к даче Галки. Не оглядываясь и надеясь, что огромный Малыш не припустит за мной.

– Вы за малинкой-то заходите! – донеслось мне в спину его низким, бархатистым голосом. Я не ответила, лишь ускорила шаг, чувствуя, как его слова преследуют меня, обещая что-то, чего я сейчас совершенно не хотела.

Малина… Какая, к черту, малина, когда вся моя жизнь летит к чертям?

Глава 7

Благо(не)верного дома не оказалось.

Я вернулась домой около одиннадцати вечера, сразу после вечерней записи, на которую всё-таки успела. Несмотря на всё пережитое, я себя ощущала даже слегка отдохнувшей. Голова проветрилась, а нервы, насколько это возможно в моей жизненной ситуации, улеглись. Вот что делает всего один день нормального отдыха!

Что я обычно делала в свои редкие выходные, которых было всего три-четыре в месяц? Драила квартиру! Мыла посуду, готовила на неделю ведро борща, казан плова и таз котлет. Хотя нас всего трое, две из которых девочки – я и дочь Григория от первого брака. Кушают девочки немного.

Сын мой съехал от нас к своему отцу в шестнадцать, а в восемнадцать заселился с одногруппниками в общагу, а потом и на съёмную квартиру. Сейчас снимает вдвоём с девочкой, учатся оба на третьем курсе, подрабатывают. Получается, восемьдесят процентов съеденного приходилось на супруга. А я уже и забыла, когда он в последний раз закупался продуктами сам.

У меня машины не было по причине того, что все доходы уходили на оплату кредита, поэтому сумки таскала на себе, редко вызывала доставку, потому что ждать курьера у меня не было времени, а полагаться на кого-то я не привыкла. Да и не на кого…

Алиса, дочка Меньщикова, была дома и, судя по звукам, залипала в телефоне.

Я прошла в квартиру и в прихожей чуть не навернулась. Всё как прежде: её обувь валялась по всему коврику, ступить негде. Грязные кроссы, шлёпанцы для бассейна, босоножки, какие-то туфли. Складывалось ощущение, что эта девочка сороконожка. Да какая девочка?! Уже девушка! Ей недавно семнадцать исполнилось, выпускной класс. Только вот ответственности за те десять лет, что мы живём одной семьёй, у неё не прибавилось. А по неряшливости она десяти пацанов стоила. Мой сын таким не был, как эта девчонка.

В кухне меня встретила гора немытой посуды. Нет, я ошиблась. Судя по посуде, кушала она тоже как подрастающая прожорливая бегемотиха. Мне только остатки с барского стола оставались, судя по тому, что я увидела в холодильнике. Алиса ела, просто кидала посуду в раковину и шла дальше жить свою беззаботную жизнь. И так было сколько себя помню.

Ей семнадцать лет, а ведет себя как, дошкольник. Всё время в телефоне, с подружками по магазинам и кофейням, уроки как придётся, на отвали, по дому помощи ноль. Одно потребление. Она наверняка и не знала, откуда продукты в холодильнике появлялись.

Папаша её забаловал, потому что жалел, что дочечка без мамки осталась. Я-то сначала думала, ну что за кукушка-мать, как же так, бросила родную дочь и уехала, а потом как пожила с Григорием, да ка-а-ак поняла! Надо было тоже удирать без оглядки. Но мне даже подумать было некогда, да и эти аргументы доброхотов «да тебе уже сколько лет» да «у тебя прицеп» да «тяжело без мужика»… Тьфу! Как в каменном веке!

Не надо было никого слушать! Надо было себя слушать. Правильно Галка сказала, для чего такой муж нужен, чтобы штаны в шкафу висели да носки в стиралке бултыхались вонючие? Или «для здоровья»? В последнее время не радовал меня Григорий своим «здоровьем», видимо, все силы на молодую кобылку уходили.

– Надь, дай денег. – Ни здрасьте, ни до свидания. Голос Алисы, прозвучавший из глубины комнаты, был требовательным и лишённым всякой вежливости. Я что, на банкомат похожа? Железный и бессловесный, выдающий купюры по первому требованию?

– Сколько? – спрашиваю на автомате, как привыкла, но сегодня я почувствовала, как противно мне это «Надь» от семнадцатилетки, и как омерзителен мне этот её чуть ли не командный крик из комнаты. Даже не удосужится попросить подойти, задницу поднять, чтобы изобразить хотя бы подобие уважения.

– Тыщу.

– Ничего себе! А что не десять? Я позавчера только давала две. Не жирно ли? – Я взорвалась, не кричала, но ответила довольно грубо. А как тут иначе, если каждый в этой квартире ждал от меня одного – денег.

– Так и скажи, что тебе жалко, – буркнула из комнаты Алиса, и в её голосе сквозило такое пренебрежение, такая уверенность в том, что я ей обязана деньги выдавать по первому пуку, просто потому что она такая распрекрасная. Я, а не папаша её родной! Меня прямо затрясло.

Жалко! Так и есть! Жалко отсыпать тысячи, заработанные трудом, дармоедам, которые меня ни в грош не ставят!

– И на что же тебе? – спросила я, хотя никогда раньше не спрашивала. Сама назначила себя обязанной, хотела доброй мачехой быть. А всё наоборот получилось.

– В смысле? – тон голоса такой, будто я, челядь, посмела госпоже задать неуместный вопрос.

– В прямом, – отвечаю тем же тоном, чувствуя, как злость поднимается волной, захлёстывая меня с головой. Эта нахалка смеет так со мной разговаривать?!

Меня раскочегарило так, что спичку поднеси, всё взорвётся. Я её с пяти лет ращу, с тех самых пор, как её мамаша свалила с новым мужем в Италию на ПМЖ, а ничему я её не научила. Ни уважению, ни трудолюбию, ни совести. Она за свои годы даже на подработку ни разу не устроилась, да и стремления не было ни малейшего. Да когда мне было её учить, если я всё время на работе? Или, может, папаша её чему-то смог бы научить? Его самого учить надо, да только уже бесполезно. Или бабуля? Бабуля может научить только манипулировать и притворяться, ничему более. Да у Алиски у самой не было ни стремления, ни желания ни к чему!

У меня глаза сегодня открылись. Прозрение случилось. Очки стёклами внутрь и всё тому подобное. Если худо-бедно я могла ещё смирится со своим положением жены-добытчицы, мужем-бедосей и падчерицей с подростковыми заскоками, то с изменой нет!

– Не поняла-а-а.? – В голосе Алисы прозвучало недоумение, смешанное с надменностью.

– А я поняла, деточка, что ты обнаглела. Ты в раковину давно заглядывала? Ждешь, когда чистые тарелки кончатся? Или тут слуги есть? – Я указала на гору посуды, и мой голос звенел от негодования.

– Ты чего завелась-то? – Алиса наконец появилась в дверном проёме кухни, её лицо было сонным и раздражённым, словно я помешала ей заниматься чем-то невероятно важным.

– Убавь тон. Из тарелок теперь будешь из грязных есть, раз так угодно. И банк закрыт. Деньги мои твой папа сегодня прогулял. Проси у него теперь. Или у его новой подружки. – Слова вылетали из меня, как пули, каждая из которых несла в себе ворох обид и разочарований.