ГЛАВА 7

– Видно замужество и скорое материнство на самом деле ее изменили, – с нежностью пробормотала я, забираясь в ванну.

Повалявшись в теплой воде несколько минут, я принялась разворачивать другие подарки, которые Мара взгромоздила на тонконогий резной столик рядом с ванной. Поверх всего оказался узкий легкий предмет, старательно упакованный в золотистую шуршащую бумагу. Закрыв глаза, я с восторгом представила, что может быть внутри. Мне всегда нравилась эта забава. Угадывала я, конечно, редко, но как же было приятно узнавать, что оказывалось в подарках на самом деле. В прошлом году кто-то из княжеских семейств прислал в похожем свертке чудесный браслет, украшенный маленькими агатами нежно-голубого и оранжевого цветов.

– Браслет! – загадала я быстро и начала разворачивать бумагу.

Прежде всего, меня удивило то, что внутри оказалась плоская шкатулка из редкой в наших краях древесины. Мастер, сделавший шкатулку, точно знал, что сам материал произведет куда больший эффект, чем какие-либо украшения, и поэтому только лишь обработал свое изделие маслом, чтобы придать оранжево-розовой древесине вишни сияние. Я подержала шкатулку пару секунд в руках, наслаждаясь приятным моментом получения такого подарка.

В Алории много лет пытались выращивать вишни, но деревца не желали приживаться на этой почве. Ничего не помогало. Но ягоды этого дерева в княжестве очень любили, поэтому торговцы с охотой привозили их из Кравина, славящегося своими умелыми земледельцами. Наш повар готовил из вишни удивительные джемы, которые подавались на завтрак.

– Значит, это от тетушки Марджори! – расплылась я в счастливой улыбке.

Княгиня Кравина приходилась родной сестрой маме, и, хотя тетушку я видела всего несколько раз в своей жизни, мы очень сроднились, обмениваясь множеством писем из года в год. К тому же, глядя на тетушку Мардж, во мне пробудилась надежда однажды стать такой же красивой как она. Внешне я походила на тетю больше, чем на отца и мать. У Марджори тоже были льдисто-голубые глаза, бледная кожа и очень темные, почти черные прямые волосы. И по ее рассказам, в детстве она так же, как и я, терзалась сомнениями на счет своей внешности.

За последние пару лет я стала нравиться себе куда больше, чем раньше. Не то чтобы внешне как-то слишком сильно изменилась, но хоть перестала быть костлявой девчонкой. Платья теперь сидели на мне лучше, пусть даже, как и раньше, я отказывалась надевать на себя корсет. Лицо, правда, осталось прежним. Так и не появилось у меня ни очаровательности, ни загадочности, ни яркой красоты. Ольма пыталась на этот счет втолковывать, что они и не появится сами по себе, что мне нужно работать над мимикой, взглядом. Но я с чистой совестью пропускала это все мимо ушей.

Зачем? Все равно с моим замужеством давно решено, так что стараться нет смысла!

Выбросив из мыслей переживания, я открыла шкатулку, в восхищении замерев и широко распахнув глаза. На переливающемся пурпурном атласе лежало перо для письма, выполненное из серебра и хрусталя. Его и в руки было боязно взять, не то что писать, таким оно казалось хрупким и невесомым, полупрозрачным и похожим на настоящее.

Мысленно поблагодарив тетю и пообещав себе написать ответное письмо поскорее, я взялась за следующий сверток, когда услышала, как хлопнула дверь в коридор. Через пару секунд на пороге ванной комнаты появилась Ольма, растрепанная и недовольная.

– Вира! – сестра всплеснула руками. – Пока ты тут изволишь купаться, я с ног должна сбиваться, занимаясь подготовкой к празднику!

Я удивленно глянула на Ольму, не понимая, о чем та говорит.

– Оль, подготовкой занимаются слуги. При чем здесь ты?

– А при том, что это ты, а не я должна встречать гостей внизу! – взвизгнула сестре. По ее щекам расплылся алый румянец гнева.

– Какие гости? – пришлось уточнить мне. – Мы же никого не звали. Просто семейный праздник. Только самые близкие.

– Ну… Это князья Эдишь! – выдохнула сестра. – Они направлялись в Барру… Представляешь, князь Барры берет в жены Зорью, кузину князя Эдишь!

– И какое тебе до этого дело? – усмехнулась я, разворачивая большую коробку с шоколадом. – Неужели ты сама хотела замуж за Алердо Баррийского?

– Еще чего не хватало! – с отвращением фыркнула Ольма. – Ему же лет… больше, чем папе!

– Так в чем дело? – непонимающе протянула я. – Что ты так разнервничалась. Ну, приехали гости… И что?

– Я удивляюсь твоему спокойствию! – обиженно искривила губы Ольма. – У нас гостиные комнаты не прибраны, тетя не встает и к Эдишам выходить не желает, а ты ведешь себя!..

– Оль, я не хочу портить себе семнадцатилетие, – просто ответила я. – Мне хватит того, что в прошлом году Эмма чуть не спалила гостевое крыло, решив узнать, как работают фейерверки! И эти разбитые вазы. Осколки по сегодняшний день Мара из стен выковыривает.

За эти два года Эмми не только подросла, превратившись в маленькую шестилетнюю леди, но и обзавелась неконтролируемым любопытством. Ей было интересно все, начиная от того, откуда берется на кухне еда, – а, главное, как она туда перед этим попадает! – заканчивая цифрами в тетрадях управляющего.

Ни раз и ни два малышку ловили по дороге в деревню, куда она отправлялась, чтобы лично удостовериться в рассказах повара о полях, где растут хлебные деревья и колбасные кусты. За тот случай отец чуть повара не выгнал взашей, но успокоился, послушав оправдательную речь бедного мужчины. Естественно, повар не ожидал от Эммы такого исследовательского усердия.

Потом была увлеченность Эммы картинками в книгах. Девочка трудилась несколько дней, чтобы порадовать всех однажды за ужином своей коллекцией вырванных страничек с гравюрами. Тетушку чуть удар не хватил, а отец долго сердился на малышку, потому что она успела испортить своими действиями две нижние полки в большой библиотеке.

Затем девочка довела до истерики лекаря, решив учинить разбой в его мастерской. Что именно Эмми там искала, узнать не удалось, но картина залитого снадобьями пола и лицо плачущего лекаря до сих пор вставала перед глазами каждый раз, когда малышка учиняла очередной беспредел.

Пару недель назад Эмма заинтересовалась кошками. Мы понадеялись, что ее неожиданная любовь хоть на время утихомирит буйный нрав малышки. Но не тут то было! В один прекрасный, но не для жившей в замке кошки, день, Эмма вознамерилась узнать, где у животного внутри та штука, которая все время мурчит. Кошка, к счастью, осталась жива, а мы узнали о магическом даре Эмми, сделавшей бок кошки прозрачным, так что сквозь кожу и светящийся дымкой мех можно было без труда разглядеть движение мускулов.

Эмму немного пожурили и вызвали кого-то из магической академии. Приехавший маг быстро подтвердил дар малышки, предложив отдать ее на обучение, но сама девочка не просто воспротивилась, а заявила, что никуда не поедет и учиться колдовать не хочет. Сколько мы все дружно ее ни уговаривали, Эмми своего решения не поменяла, не желая даже слышать о том, чтобы уехать из дому.

– Вот! Мне теперь одной всем заниматься! – обиженно воскликнула Ольма.

– Да все само собой уладится, – уверила я сестру. – У нас хорошие слуги, они все подготовят. К тому же… Эдишь заранее нас не известили о прибытии. Если бы они выслали отцу письмо за неделю до приезда, то могли бы потом косо глядеть, а так… Сообщение с границы, уверена, лишь на час опередило княжескую карету.

– С тобой невозможно говорить сегодня, – прошипела Ольма, топнув ногой. – Вот пойду к сыну, а вы там с гостями делайте, что хотите!

И Ольма, гордо вздернув подбородок, удалилась, громко хлопнув дверью. Пожав плечами, я тщательно намылила голову, вытерла руки насухо и продолжила разворачивать подарки.

Княгиня Беллар прислала мне целый ворох дорогого кружева, окрашенного в бледно-зеленый тон. Из Вустока доставили тонкий браслетик с жемчугом.

Следующий подарок оказался из Легардора. Присланную в прошлом году ткань я использовала на чудесное платье, переливавшееся всеми цветами радуги. Им я очень гордилась и надевала лишь изредка, на самые важные торжества, и очень расстроилась, когда выяснилось, что в этом году я в него влезть не могу.

В шкатулке, обтянутой черным бархатом, на черном атласе покоилось ожерелье из усыпанных аквамаринами золотых лилий. Я в жизни не видела ничего столь же прекрасного и завораживающего. На гранях искусно обработанных камней играли тысячи световых брызг, приковывая взгляд. Я оторвалась от созерцания украшения только тогда, когда в глазах начало двоиться от долгого пристального рассматривания ожерелья. С тихим вздохом захлопнув крышку, я отставила шкатулку на край столика и взялась за следующий сверток.

Дверь медленно отворилась и в образовавшуюся щелку заглянула раскрасневшаяся и заплаканная Эмми.

– Милая, что случилось? – обеспокоенно спросила я, откладывая в сторону подарок.

Сестренка скуксилась и всхлипнула, сдерживая рыдания.

– Опять Ольма? Или на этот раз тетя Севиль? – с сочувствием уточнила у малышки.

– Ольма! – воскликнула Эмма. – Она опять на меня накичала.

– Ты сделала что-то плохое? – на всякий случай пришлось спросила мне.

Сестренка быстро отрицательно помотала головой и пропищала:

– Я ничего такого не сделала! Посто мы с Колином и Клодией пили чай, а Ольма вовалась в гостиную и начала меня отчитывать, что я гязь азвожу. Все знают, что это моя гостиная! Моя! Туда никто не ходит! А она!..

И девочка вновь разрыдалась, прижав ладошки к лицу.

– Эмми, не плачь, – взмолилась я. – Я с Ольмой поговорю. Вот увидишь, прямо при папе, чтобы он ее тоже отчитал. Папа ведь просил Ольму сдерживаться. Возьмет и накажет сестру, тогда она будет думать, прежде сем спускать на тебе свое раздражение.

– Павда? – с надеждой уточнила Эмма.

– Обещаю! – улыбнулась я сестренке.

– Уа! Уа! – просияла малышка, вытирая слезы, и, подскочив ко мне, расцеловала в обе щеки.

– А теперь беги и постарайся не попадаться Ольме на глаза до ужина.