ПРОЛОГ.

Навигатор сдох двадцать минут назад – экран мигнул, показал серую полосу вместо дороги и погас, будто обиделся на то, что я свернула с трассы на эту колею, которую кто-то по недоразумению назвал дорогой. Арендованный кроссовер подпрыгивал на корнях, и я вцепилась в руль обеими ладонями – одной не удержишь.

Свой «Мерседес» я оставила в Москве.

Разумное решение – единственное разумное за последние сутки, если не считать того, что я вообще согласилась ехать в Костромскую область оценивать участок, до которого не добирается ни связь, ни здравый смысл.

Лес стоял по обе стороны – плотный, равнодушный, бесконечный. Сосны, берёзы, подлесок, снова сосны, снова берёзы, и я поймала себя на мысли, что уже минут десять не видела ни указателя, ни столба, ни признака того, что здесь живут люди. Телефон на пассажирском сиденье – ноль палочек, ноль надежды. Карту, нарисованную мужиком на заправке, я прижала коленом к рулю, и карандашные линии расплывались от пота.

Как люди здесь живут? Нет, серьёзно – как?

Девять лет загородной недвижимости. Участки в болотах, на склонах, рядом с кладбищами и военными полигонами. Я видела землю, на которой не то что строить – стоять опасно. Но всегда рядом работала связь, проходила дорога, и можно было позвонить Насте: «Записывай координаты, если не вернусь к вечеру – звони в МЧС». Здесь – позвонить некому. Координат нет. Есть – карандашный обрывок чека, на котором стрелка «скит» указывает примерно в сторону очередной ямы.

Кроссовер вильнул, я стукнулась локтем о дверь, выругалась сквозь зубы – тихо, как приличная женщина с двумя разводами, – и дорога кончилась.

Не «упёрлась в тупик». Просто – кончилась. Колея разошлась в две тропинки, обе терялись в зелени, а прямо передо мной, метрах в пятидесяти, стояли деревянные строения. Низкие, бревенчатые, с тёмными крышами, притулившиеся друг к другу.

Скит.

Я заглушила двигатель. Тишина навалилась мгновенно – после московского гула, к которому привыкаешь, как к собственному пульсу, оглушила. Ни гудков, ни сирен. Только ветер в соснах, далёкий дятел и ещё дальше – стук. Ритмичный. Глухой. Дерево о дерево.

Топор.

Я вышла, и кроссовки – белые, чистые ещё утром – промокли в траве. Густая, некошеная, с мелкими жёлтыми цветами. Я знаю названия жилых комплексов, а не полевых цветов.

Пошла на звук. Тропинка вела мимо маленькой церкви с шатровой крышей, мимо колодца с деревянным журавлём, мимо грядок. Воздух – плотный от нагретой земли, от хвои, от чего-то, чему в моём лексиконе нет слова. В моём лексиконе – «кадастровая стоимость» и «ликвидность локации».

Поляна. Мужчина – спиной. Колол дрова. В холщовых штанах, без верха. Мышцы двигались при каждом замахе – чётко, экономно. Лопатки сходились, рёбра проступали на вдохе, позвоночник – ровная линия от затылка до пояса. Загар рабочий: тёмные предплечья, светлая полоса выше пояса. Волосы русые, до плеч, собраны на затылке. Топор двигался как продолжение руки – без паузы, без замаха «на публику», полено разваливалось на две половины и падало в траву.

– Здравствуйте! Я ищу настоятеля!

Не обернулся. Замах, удар, хруст.

– Извините!

Громче, чем собиралась. Эхо по поляне, птица с ветки. Он остановился, вогнал топор в колоду до половины лезвия. Обернулся.

Три секунды – и я забыла, зачем приехала.

Высокие скулы, прямой нос, полные губы с трещинками. Серо-голубые глаза с ресницами, за которые любая моя клиентка отдала бы годовой бюджет. Взгляд – не оценивающий, не хищный, не тот мужской, который я научилась распознавать к двадцати пяти и игнорировать к тридцати. Он не сканировал фигуру – он читал лицо.

– Настоятель уехал.

Голос – низкий, ровный. Ни спешки, ни раздражения.

– Я – Тихон. Чем помочь?

У меня всегда есть что ответить, это профессиональное, за девять лет ни одна пауза в переговорах не длилась дольше секунды. Но его слова весили – каждое отмерено, лишних нет.

Деловой режим. Включить.

– Вера Рыжова, агентство недвижимости. Мне нужно обсудить вопрос земельного участка на границе вашей территории.

Он выдержал паузу.

– Земля не продаётся.

– Я не покупаю. Я оцениваю.

– Оценивать землю – как оценивать воздух. Она просто есть.

В моей голове, натренированной девятью годами переговоров, не нашлось шаблона.

– Это философия или юридическая позиция?

Что-то изменилось в его лице – не мимика, глубже.

– Это правда.

Он развернулся, вытащил топор, подобрал одежду с земли и ушёл к строениям. Не попрощался. Нёс топор так, как другие мужчины носят портфель.

Я стояла на поляне ещё минуту. Кроссовки промокли окончательно, дятел стучал с тем же ритмом, с каким Тихон работал. Ровно, без пауз.

Вернулась к машине. Развернулась – кое-как, в три приёма, колея узкая, а я привыкла к московским парковкам с разметкой. Деревня – пять километров. Магазин, почта, три десятка домов. Комната у бабки Нюры: удобства во дворе, кровать, которая скрипела от одного взгляда, лоскутное одеяло.

Связь поймалась у магазина – на бордюре, на одной ноге, балансируя.

Кречетов – на втором гудке.

– Борис Львович, добралась. Скит на месте, настоятель уехал. Без него – не посмотреть документы. Нужна неделя, может десять дней.

– Рыжова, я плачу не за экскурсии. Неделя. Не день больше.

– Борис Львович, участок – в зоне, где нет связи, нет дорог, нет кадастровых меток. Документы – советские, запутанные. Неделя – это минимум.

– Мне нечего обсуждать. Неделя.

Гудки. Набрала Настю.

– Он мне уже написал, Вер. «Держи свою Рыжову на поводке». Прямая цитата.

– Поводок – его фантазии. Мне нужна неделя.

– Ты ему только что звонила. Шесть секунд – рекорд для твоих разговоров с ним. Он тебя отшил?

– Он торопится. Я – нет.

– Ой. Вера, у тебя голос – как будто ты стоишь в странной позе.

– Я стою на одной ноге на бордюре у магазина. Это – единственная точка, где ловит связь.

– Ты серьёзно?

– Серьёзно. Здесь из развлечений – дятел и старушка с козой.

Настя хмыкнула.

– Ладно. Неделя. Я Кречетову скажу, что документы сложные. Но если он начнёт орать – ты мне должна.

– Всегда тебе должна.

– Вот именно.

Положила трубку. Постояла на бордюре. Опустила ногу – затекла, левая.

Лес начинался за последним домом – тёмный, плотный. Где-то там – скит. Где-то – человек, который говорит «правда» так, как другие говорят «доброе утро», и от этого слова воздух делается тяжелее.

Неделя – не для участка. Участок я оценю за два дня: замеры, фотографии, спутниковые карты, когда поднимусь на ближайший холм и поймаю сигнал. Неделя – для чего-то другого, и я злилась на себя, что попросила. Вера Рыжова, тридцать четыре года, два развода, своё агентство, студия на Арбате, – не просит лишних дней из-за мужчины с топором.

Не из-за мужчины.

Из-за документов.

Точка.