В дверь негромко стучат. Эрлинг отводит взгляд и кивает, не сводя с меня взгляда. Дверь открывается, и в комнату входит ещё один Чёрный Страж – массивный, с прямой осанкой и тяжёлым, вдумчивым взглядом. Его лицо словно вытесано из камня: ни одной эмоции, только бесконечная сосредоточенность. Он не просто охрана – дознаватель. Тот, кого вызывают, когда нужно вытащить правду не силой, а вопросами.

– Это инквизитор Хальбрек, – бросает Эрлинг, не глядя на него. – Один из лучших в Секторе. Он умеет чувствовать ложь.

Хальбрек не садится сразу. Он обходит стул по дуге, как хищник, оценивающий добычу. Я чувствую, как мышцы в спине сводит от напряжения. Его взгляд скользит по мне медленно, методично, будто он уже видел сотни таких, как я, и знает, где я сломаюсь. Наконец, он молча отодвигает стул и садится напротив. Его движения точны, сдержанны, словно выверены заранее.

Эрлинг остаётся у двери, скрестив руки на груди. Он словно отстранён, но я ощущаю его присутствие каждой клеткой. Его молчание угнетает сильнее, чем любые слова.

– Начинай, – бросает он Хальбреку. Его голос звучит лениво, но в каждом звуке – напряжение, как у натянутой струны.

– Элин Нордергард, – говорит инквизитор спокойно, будто зачитывает имя с протокола. Его голос сух, лишён интонаций, но в этом и заключается угроза. – Я задам тебе несколько вопросов. Ты можешь лгать, можешь молчать. Но я всё равно услышу правду. Вопрос – когда.

Я киваю. Горло сжалось, будто в нём ком. Сердце бьётся слишком быстро, а пальцы дрожат, прижимаются к ткани одежды. Я чувствую, как на лбу выступает испарина.

Хальбрек продолжает:

– Что ты видела в момент взрыва?

– Ничего, – отвечаю сразу. Слишком быстро. Слишком резко. Ошибка.

Инквизитор склоняет голову набок, как будто заинтересовался. Его глаза изучают каждую мелочь – движение зрачков, дрожь губ.

– Ты находилась на третьем этаже?

– Да, – почти шепчу.

– С какой стороны пришёл первый удар?

– Я не знаю… Это было неожиданно. Очень громко… Я упала.

Он едва заметно хмыкает. Сдвигает пальцы в замок, облокачивается локтями на колени, подаётся вперёд.

– Кто находился рядом?

– Люди… Рабочие. Все разбежались. Я не успела…

Голос срывается. Сглатываю, чувствуя, как внутри нарастает паника. Хальбрек молчит несколько секунд, глядя мне прямо в глаза. Его лицо не меняется, но я чувствую, как он копается в моей голове.

– А ты не задавала себе вопрос, почему именно тот участок вспыхнул? Почему не другой?

Я чуть приподнимаю подбородок. Внутри поднимается протест.

– Нет. Я просто хотела выбраться живой.

Он откидывается назад. На лице – ни тени сомнения, ни сочувствия. Только пустота.

– У тебя была мотивация отомстить, – говорит он, спокойно, как если бы обсуждал погоду. – За родителей. За имя. За народ.

Я качаю головой, но понимаю, что это выглядит жалко.

– Я… – слова путаются, голос дрожит. – Я не знала. Я не…

Эрлинг отходит от стены и делает шаг вперёд. В его лице нет гнева. Только расчёт. Его взгляд – словно лезвие, холодный и точный.

Хальбрек больше не говорит мне ни слова. Только встаёт, отодвигая стул с тихим скрипом.

– Она говорит искренне, но не всё, – произносит он. – Возможно, она действительно не знает деталей. Но что-то скрывает. Неосознанно. Или не хочет признавать. В любом случае… сопротивляется.

Сжимаю кулаки на коленях, чувствуя, как ногти врезаются в кожу. Я сказала всё, что знала. Почему они мне не верят?

Эрлинг стоит в молчании. Его лицо неподвижно, словно каменная маска. Только в глазах сверкает решимость.

– Приведите мага-осквернителя, – произносит он негромко.

На секунду в комнате воцаряется абсолютная тишина. Даже Хальбрек, до этого казавшийся равнодушным, поднимает взгляд на командира. Его лицо по-прежнему каменное, но в глазах мелькает лёгкое удивление – и настороженность.

– Господин Эрлинг, – произносит он ровно, с отчётливым нажимом. – В соответствии с Протоколом Безопасности, применение Дефилера возможно только при наличии ордена второго уровня, заверенного Инквизиторским Советом. У вас такого документа нет. Без санкции – это будет расценено как превышение полномочий и незаконное применение запрещённой магии.

Эрлинг медленно поворачивается к нему. Его лицо остаётся почти спокойным, но в голосе прорывается сдержанная ярость, будто в теле натянуты все струны.

– Ты понимаешь, кто она?

Хальбрек молчит, не отводя взгляда.

– Она – дочь Нордергардов. – В голосе Эрлинга появляется странная дрожь. – Символ подполья. Девчонка, оказавшаяся на том самом уровне, где уничтожили целый производственный узел. Мы теряем инициативу в Кальдоре, и ты предлагаешь мне ждать разрешения?

– Я говорю лишь о последствиях, – осторожно отвечает Хальбрек. – Совет не простит самовольного вызова. Даже вам.

– Я беру на себя полную ответственность, – отрезает Эрлинг. – Внесу в протокол личное обоснование. Если Совет потребует объяснений – я явлюсь сам. Но я получу информацию. Сегодня. До того, как след остынет.

Хальбрек долго смотрит на него. В его глазах – напряжение, но он молчит. Наконец, он коротко кивает, будто отдаёт честь.

– Будет исполнено, – произносит он.

Я замираю. Слово «Осквернитель» падает в грудь тяжёлым камнем.

Эта магия доступна любому магу, но она настолько опасна и разрушительна, что её строго запрещает Империя. Лишь единицы с сильной волей и телом проходят многолетнюю подготовку и получают разрешение на использование под постоянным контролем Совета.

Инквизит Хальбрек, получив приказ, разворачивается и выходит из комнаты. Его шаги быстрые, почти бесшумные – он не прощается, не оглядывается.

Эрлинг ещё мгновение смотрит на меня, будто пытается заглянуть внутрь. Его взгляд больше не обжигает – он холоден, как ледяная вода. Затем он подходит ближе, медленно, почти лениво, и склоняется ко мне.

– Я узнаю правду, Нордергард, – говорит он тихо, но каждое слово вонзается, как игла. – Не потому что хочу – потому что должен.

Поднимаю на него взгляд, но ничего не говорю. Губы плотно сжаты, руки стиснуты в коленях.

– Ты заговоришь, – шепчет он почти ласково. – Империя не может позволить себе ни тени сомнений. Я дойду до самой сути, даже если придётся разорвать тебя по нитям. Во имя Эры.

Эрлинг выпрямляется, задерживает взгляд на несколько секунд и, не сказав больше ни слова, разворачивается и уходит. Его шаги звучат ровно, будто он абсолютно уверен в себе.

Теперь я остаюсь в комнате одна. Дверь закрывается с глухим щелчком, и в наступившей тишине слышно только, как бьётся моё сердце. Ритм сбивается, руки всё ещё дрожат. Пытаюсь отдышаться, выровнять дыхание, но страх не отпускает – он растекается под кожей, тяжёлым, липким.

Осквернитель. Я слышала о них. Говорили, что они не просто видят ложь – они проникают в душу. Разрывают её на части. Вытягивают воспоминания, которые даже ты сам забыл.

Лихорадочно перебираю в голове всё, что видела, слышала. Была ли хоть одна мелочь, которая могла выдать подполье? Кто мог быть рядом в тот момент? Что я сказала? Кому посмотрела в глаза?

Но чем больше думаю, тем сильнее сжимаются виски. Я действительно не знаю ничего. Но им этого недостаточно.

Поднимаю голову и смотрю на дверь. Не потому что жду – потому что не хочу, чтобы она открылась.

Проходит час.

Дверь открывается беззвучно. В проёме появляется человек в чёрной форме Империи, такая же, как у Чёрных Стражей, только на рукаве – нашивка ДЕФИЛЕР – стилизованная щупальцем и тремя красными полосами по бокам. Осквернитель.

Он входит, словно скользит по воздуху. Высокий, точный в движениях, с выверенной осанкой. Никаких резких жестов, никакой бравады. Его лицо – маска. Светлая кожа, зачесанные назад волосы, взгляд ледяной. В глазах нет человеческого. Только функция.

Я чувствую, как сжимаюсь в себе ещё до того, как он успевает приблизиться. Он ничего не излучает – и это пугает сильнее всего. Нет злобы, нет любопытства. Только пустота, в которую тебе предстоит заглянуть.

Эрлинг стоит у стены, руки за спиной, лицо как вырезанное из камня. Лишь едва заметное напряжение в скулах выдаёт его нетерпение.

– Объект: Элин Нордергард. Запрос одобрен лично мной. Ответственность – на мне, – говорит он.

Осквернитель слегка наклоняет голову.

– Принято.

Он останавливается в двух шагах от меня. Его холодный взгляд упирается в моё лицо, будто просвечивает насквозь. Я чувствую, как моё дыхание сбивается, а пальцы судорожно сжимают край стула. Челюсть сводит, я едва удерживаюсь, чтобы не вскочить.

– Приступаю к сканированию. Не сопротивляйтесь, – говорит он.

Я хочу что-то выкрикнуть – сказать, что не надо, что я ничего не знаю, – но голос предаёт меня. Слова застревают в горле, как камни. Могу только мотать головой, губы дрожат.

Он поднимает руки. Между ладонями появляется тонкая светящаяся нить, словно из стеклянного дыма. Она тянется ко мне, почти не касаясь кожи – и в этот момент я чувствую, как во мне что-то разрывается.

Это не боль в обычном смысле. Это будто бы кто-то растягивает тебя изнутри, вытаскивая мысли, образы, страхи, запахи. Пыль завода. Локан. Взрыв. Крик. Кровь. Ткань на рукаве. Дым. Я едва не теряю сознание от этого напора.

Он изучает их не как человек. Как машина. Он не трогает эмоции, только структуру воспоминаний. Перекрестные связи. Повторы. Вариации. Он ищет логику.

– Базовая информация совпадает с общеизвестной, – говорит он, словно констатирует суть документа. – Паника. Побег. Пожар. Нет прямых связей с диверсией.

Эрлинг отрывается от стены, глаза сверкают:

– Глубже.

Осквернитель не отвечает. Сияние между его пальцами тускнеет, становится резче, словно иглы. Я вскрикиваю – это выходит само. Воздуха не хватает. Кажется, сейчас меня вывернет наизнанку.

И тут – тишина. Внезапная. Не снаружи. Внутри. Всё рвётся. Но не я.

Я чувствую, как изнутри что-то отталкивает. Как будто во мне поднялась стена. Не моя. Я не строила её. Я не просила. Но она встала между мной и ним.

Осквернитель резко отступает. Его руки дрожат, как после ожога. Он отводит взгляд, выдыхает. На его лице появляется тень удивления. Глаза расширены, губы приоткрыты, словно он не верит в то, что только что испытал.

– Она… заблокирована. Не сопротивлением. Не волей. Что-то… изнутри. Неизвестная структура. Я не могу пройти дальше.

Эрлинг делает шаг вперёд, голос хриплый от сдержанного возбуждения:

– Пустышка? Заблокировала Осквернителя?

– Верно, – подтверждает маг. – Я дошёл до самого ядра. Подсознание. Там, где нет защиты. Но меня вышвырнуло. Без её участия.

Эрлинг медленно поворачивает голову в мою сторону. Его глаза светятся лихорадочным блеском. Он подходит вплотную и опускается так низко, что его лицо оказывается в нескольких сантиметрах от моего. Я чувствую его дыхание, горячее и неровное.

– Интересно… – произносит он почти с восхищением, а уголки его рта едва заметно подрагивают. – Я думал, ты всё-таки пустышка. Рад, что ошибся.

Он долго не отводит взгляда, будто пытается рассмотреть не моё лицо, а то, что за ним. Его губы чуть подрагивают, словно он сдерживает не то гнев, не то восторг. Он будто наслаждается этим открытием – и этим открытием становлюсь я.

Не двигаюсь. Только сердце колотится где-то в горле, а дыхание становится рваным. Грудь вздымается так часто, что кажется, я задохнусь от страха.

Он медленно выпрямляется, лицо снова становится ледяным.

– Вернуть в гетто, – бросает он. – Под наблюдение. Постоянное.

В комнату заходят двое Чёрных Стражей. Один из них берёт меня под руку, почти аккуратно, но с такой силой, что я не могу пошевелиться. Его пальцы врезаются в кожу, как клеймо.

– Благодарю за службу, – коротко кивает Эрлинг Осквернителю, не глядя на него.

Меня выводят за дверь. За спиной слышится глухой скрежет – закрываются замки. А внутри пульсирует холодный страх.

Голова гудит, как после удара молотом, в висках стучит, будто кто-то бьёт изнутри. Всё плывёт перед глазами. Пространство искажено, линии предметов словно подрагивают, то приближаясь, то отдаляясь. Воздух кажется слишком густым, будто дышится через вату. Каждый шаг – как через трясину.

Меня вытаскивают наружу и просто швыряют. Падаю на колени, руки врезаются в мокрую, липкую грязь. Лёд пробирает пальцы, холод проникает сквозь кожу. Желудок сжимается – тошнота накатывает волной, и рвота вырывается наружу, оставляя во рту кислый, обжигающий привкус.

Запах гари висит в воздухе, густой и удушливый. Завод, чьи стены покрыты копотью, стоит как мрачное напоминание о произошедшем. В ноздри впивается дым, смешанный с металлическим духом крови и сырости.

– Проваливай, дартлогийка! – голос Инквизита хлёсткий, полон презрения. Как к вещи, которой место в грязи.

Пытаюсь подняться, но ноги не слушаются. Грязь липнет к ладоням, холодная и густая. Чувствую, как она проникает под ногти, оставляя мерзкое ощущение. Мир вокруг плывёт. Звуки глушатся, словно в вате. Земля шатается под ногами, тело сотрясает мелкая дрожь.

– Двигайся! – орёт имперец, и я слышу звук его сапог, приближающихся ко мне.

Собираю остатки сил. Один шаг. Ещё один. Будто ступаю по стеклу – болезненно и хрупко. Холодный ветер бьёт в лицо, смешивая запахи гари и влаги, обжигая кожу.

Гетто встречает привычным зловонием сырости, гнили и грязи. Узкие улочки кажутся длиннее, чем обычно. Тусклый свет фонарей выхватывает лишь очертания зданий, покрытых плесенью. Тени на улицах кажутся живыми, наблюдающими. Но здесь никто не подойдёт, чтобы помочь. Это гетто. Здесь никого не волнует чужая боль.

Каждый шаг отдаётся тупой болью в груди. Я едва волочу ноги. Голова пульсирует, грудь стянута, будто на неё наложили железный обруч.

Когда добираюсь до своей комнаты, ноги подкашиваются, и я падаю на колени. Запах сырости и плесени внутри ещё сильнее, но мне всё равно.

Не плачу сразу. Просто сижу, уставившись на старый деревянный пол. Руки грязные, ссадины на ладонях кровоточат. Капли грязной воды падают с волос на колени, образуя тёмные пятна на полу.

Тишина давит, как огромный груз. Внутри всё пусто. Слёзы начинают течь по щекам, смешиваясь с грязью, оставляя на коже липкие дорожки.

– Ненавижу, – шепчу я, голос дрожит, почти ломается. Слова растворяются в пустоте. – Ненавижу их всех…

Сжимаю кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в кожу. Внутри всё кипит. Боль в теле уступает место ярости, тихой, но неугасающей.

Ненавижу Чёрных Стражей. Ненавижу их презрительные взгляды, холодные голоса, безразличие, с которым они бросают нас в грязь. Ненавижу их за то, что они сделали с моими родителями.

Я больше не позволю Империи унижать меня.

Но в этот момент, сидя на холодном полу в одиночестве, чувствую себя ничтожной, как никогда прежде.

Дверь открывается.

– Элин?! – голос Кайры звучит испуганно.

Поднимаю голову, и вижу, как она входит, её лицо искажено ужасом. Она бросает свои вещи на стол и подбегает ко мне.

– Что случилось? Кто это сделал? – спрашивает она, опускаясь на колени рядом.

Открываю рот, но издаю только хриплый звук. Слёзы льются без остановки, и я начинаю рыдать, громко, истерично, словно всё, что накопилось за день, прорывается наружу.

Кайра кладёт руки на мои плечи. Её ладони тёплые, как солнечные лучи, и вдруг боль в груди становится чуть легче.

– Элин… – шепчет она, её голос дрожит. – Всё будет хорошо. Я с тобой.

Она осторожно помогает мне подняться. Её руки уверенные, но нежные.

– Сними это, – говорит она, кивая на грязную одежду.

Пытаюсь расстегнуть пуговицы на рубашке, но пальцы дрожат. Кайра мягко убирает мои руки и делает это сама, её движения быстрые, но заботливые.

– Всё хорошо, я помогу, – повторяет она.

Когда она снимает с меня одежду, я чувствую, как липкая грязь, смешанная с кровью, тяжело спадает. Воздух кажется холодным, обжигающим кожу.

Кайра берёт таз с водой и тряпку, окунает её в воду и начинает осторожно вытирать моё лицо, шею, руки. Её движения уверенные, но полные тепла.

– Эти… – она замолкает, глядя на ссадины. Её взгляд становится жёстче, но голос остаётся мягким. – Хочешь, я вылечу тебя?

Я киваю. Сначала медленно, неуверенно, потом чуть увереннее.

– Пожалуйста… – выдыхаю я почти беззвучно, и в этом слове – всё, что не сказано.

Кайра не говорит больше ни слова. Её ладони ложатся на мои плечи, и сначала ничего не происходит – только еле уловимый ток, словно по коже пробежал заряд. Затем внутри будто что-то смещается, разгоняется, начинается реакция. Частицы под кожей вибрируют, ускоряются, и вместе с этим уходит боль – не исчезает магически, а словно выталкивается самой тканью тела. Слабое, ровное тепло растекается по грудной клетке и конечностям, заполняя пустоту. Мозг проясняется, словно кто-то убрал плотную пелену.

– Они не имеют права делать это с нами… – говорит она, почти шёпотом, но голос дрожит от ярости.

Продолжаю плакать, пока Кайра моет меня, убирая следы грязи, гари и унижения. Когда она заканчивает, подруга помогает мне добраться до кровати.

– Ложись, – говорит она, подсовывая под голову подушку.

Она забирает мою грязную одежду и бросает её в угол, чтобы постирать позже. Затем накрывает меня одеялом.

– Тебе нужно отдохнуть, – говорит Кайра, убирая волосы с моего лица.

Закрываю глаза, слёзы всё ещё текут.

– Я больше никогда не буду такой слабой, – шепчу я, едва слышно.

Кайра гладит меня по волосам, успокаивая.

– Ты сильная, Элин, – говорит она. – Ты уже сильная.

Слёзы продолжают литься, пока я не засыпаю, уставшая, но с твёрдой мыслью: я больше никогда не позволю Империи сломать меня. Больше никогда.