Когда выхожу из здания, холодный утренний воздух обжигает лицо. Серые улицы гетто постепенно оживают. Из соседних дверей появляются люди.

Сначала вижу стариков. Их лица высечены временем и тяжёлым трудом. Они сидят у входов в свои дома, грея руки в карманах изношенных пальто. Один из них тихо бормочет что-то на дартлогийском, но замолкает, когда мимо проходит Инквизит.

Затем выходят женщины с корзинами в руках. Их движения механические, лица сосредоточенные, но в глазах видна тревога.

На углу у стены стоит женщина в старом фартуке. Её руки красные от мороза, но она жарит лепёшки на импровизированной плите. Запах жареного лука проникает в воздух, напоминая, как пуст мой желудок. Я думаю о том, чтобы купить одну, но вспоминаю: у меня нет ни гроша.

Между зданиями прохаживаются Инквизиты. Их форма синяя, с серебряными эмблемами на воротниках. Они смотрят на всех сверху вниз. Один из них стоит неподалёку, наблюдая за потоком людей. Его глаза быстрые, он отмечает каждую деталь: есть ли нашивки, кто с кем разговаривает, кто идёт слишком быстро или слишком медленно.

Рядом с ним двое детей резко замолкают, бросая взгляд на его дубинку, которая болтается на поясе. Дети прижимаются друг к другу и тихо исчезают за ближайшим углом.

Опускаю голову, стараясь не привлекать внимания. Инквизиты всегда ищут причину вмешаться, особенно рано утром, когда раздражение мешает им думать.

На одном из углов кто-то говорит громче обычного. Инквизит мгновенно поворачивается к звуку, и его лицо искажается в жёсткой маске.

– Тише! – его голос режет утренний воздух.

Те, кто успел поднять головы, быстро отворачиваются. Мы все знаем, что лишние слова могут стать причиной долгих неприятностей.

Вдали виднеется завод. Его дымовые трубы поднимаются высоко в небо, выпуская чёрные клубы дыма, которые окрашивают облака в серый цвет. Здесь, в гетто, даже небо кажется закопчённым. Воздух насыщен копотью и отголосками чужой власти.

Завод магических двигателей. Место, где мне придётся работать следующие десять, двадцать, тридцать лет – или до тех пор, пока Империя не решит, что я больше не нужна.

Встаю в очередь вместе с остальными рабочими. Каждый из нас держит в руках свой пропуск, который нужно предъявить на входе. Очередь движется медленно. Когда моя очередь подходит, охранник – молодой имперец с ленивым взглядом – забирает листок и смотрит на меня.

– Дартлогийка? – спрашивает он, кривя губы.

Киваю.

– Ты в группе три. Смена на третьем этаже.

Он бросает мой листок в коробку, даже не взглянув на него повторно, и кивает мне, чтобы я проходила.

Третий этаж завода – это ад. Здесь громче всего, жарче всего, и воздух настолько плотный от магического топлива, что дышать сложно. Шум не прекращается ни на секунду: лязг конвейеров, скрип металлических частей, удары инструментов. Всё это сливается в грохочущий хаос, от которого звенит в ушах.

Меня ставят на работу у сборочного конвейера. Линия движется с ровной скоростью, не давая ни мгновения на передышку. В мои обязанности входит вставлять магические ядра в корпуса двигателей. Я поворачиваю ядро, проверяю его гладкость, вставляю в гнездо, защёлкиваю. И снова. Поворачиваю, проверяю, вставляю, защёлкиваю.

Запах ядра неприятный, будто смесь разогретого металла с гарью. От каждого прикосновения к нему пальцы покалывает, а если держать ядро слишком долго, оно начинает обжигать кожу. Руки к концу первой сотни движений начинают дрожать, но остановиться нельзя. Если замедлиться или пропустить свою деталь, это заметит надсмотрщик.

Они стоят выше, на специальной платформе, с которой открывается вид на весь этаж. Их синие мундиры – форма Инквизитов – сияют в ярком свете ламп, идеально выглаженные, без единой складки. В их руках – металлические дубинки, которые они время от времени стучат по поручням, чтобы напомнить о своём присутствии.

– Быстрее! – кричит один из них, его голос перекрывает шум конвейеров. – Дартлогийцы работают медленно, как всегда. Может, вам напомнить, зачем вы здесь?

Они никогда не упускают случая напомнить, что мы – дартлогийцы, низшие. Они говорят это с презрением, словно само это слово – ругательство.

– Дикари, – бурчит другой надсмотрщик, проходя мимо. Его сапоги отбивают громкий ритм по металлическому полу. – Я удивляюсь, как эти животные могут хоть что-то собрать.

Стараюсь не смотреть на них. В лагере нас учили: если хочешь выжить, не привлекай внимания. Но здесь, на заводе, это почти невозможно. Надсмотрщики ищут малейший повод, чтобы сорвать на ком-то своё раздражение.

– Эй ты! – резкий окрик заставляет меня вздрогнуть. – Руки быстрее двигай! Или тебе показать, как это делается?

Я киваю, не поднимая глаз, и чуть ускоряюсь, чтобы не выбиться из ритма конвейера. Поворачиваю, проверяю, вставляю, защёлкиваю. Повторяю снова и снова. Руки постепенно немеют, но я не останавливаюсь.

Рядом со мной работают другие дартлогийцы. Мужчина лет сорока с уставшим лицом, женщина, не старше двадцати пяти, но с потухшим взглядом. Никто не говорит. Мы знаем: любое слово может стать приговором.

Иногда кто-то шепчет молитву на дартлогийском, но тут же замолкает, если поблизости надсмотрщик. Даже думать о себе здесь запрещено.

Имперцы работают на других этажах. Они сидят в кабинетах, составляют графики, руководят. Для них это просто работа. Для нас – выживание.

К концу смены руки дрожат, я едва удерживаю последний корпус двигателя. Пальцы онемели, спина ломит, ноги гудят после двенадцати часов на ногах.

Фартук пропитан грязью и жиром. Попытки вытереть руки бесполезны. Запах пота, масла и магического топлива въелся в кожу.

Когда гудок возвещает конец смены, я почти падаю от облегчения. Рабочие медленно расходятся, как сломанные куклы.

Надсмотрщик задерживает взгляд на мне:

– Ты. Завтра смена раньше. Приходи на полчаса раньше. Поняла?

Киваю. Вопросов не задают.

Когда выхожу, солнце уже клонится к горизонту. Дым, подсвеченный последними отблесками, окрашен в багрово-серые тона. Зима. Темнеет рано. Иду сквозь гетто: лай собак, крики, шёпот. Этот мир твердит одно: ты ничто.

У входа в здание замечаю женщину. Лицо знакомое. Тёмно-каштановые волосы в пучке, мягкие черты, блестящие глаза. Её куртка украшена нашивкой дартлогийца и зелёным листом. Виталис.

– Кайра? – не верю глазам.

Она улыбается:

– Элин! Я думала, ты меня не узнаешь.

Объятие крепкое, несмотря на худобу. Она привыкла держаться за жизнь.

– Я живу через стену. Комната 11. Повезло тебе с соседкой!

Улыбаюсь, хотя усталость не уходит. Мы проходим по узкому коридору, пока не доходим до двери с номером 11. Кайра отпирает её ключом, и мы заходим внутрь. Комната похожа на мою – облупленные стены, скрипучая кровать, тусклая лампа, грязное окно.

Она жестом приглашает меня присесть. Я опускаюсь на край кровати, а Кайра прислоняется к косяку, скрестив руки. В её позе – усталость, но и спокойствие. Она внимательно смотрит на меня, уголки губ слегка приподняты.

– Сколько лет прошло? – спрашиваю.

– Восемь, – отвечает она после короткой паузы, опуская взгляд. Её голос звучит чуть глуше, чем прежде, словно эти восемь лет легли на неё тяжестью, которую невозможно сбросить.

Я вспоминаю лагерь. Кайра тогда была как старшая сестра. Заботилась о других, даже когда сама едва держалась. Подсовывала хлеб тем, кто голодал, и прикрывала тех, кто не выдерживал. Она была светом там, где свет был под запретом.

– Куда тебя направили? – спрашиваю, стараясь не показывать, как волнует меня её судьба.

Кайра чуть приподнимает брови и слабо усмехается:

– В госпиталь. Лечить солдат. У меня подходящий дар, – она указывает на зелёный лист на своём рукаве. – Империя решила, что я им пригожусь.

Её улыбка безрадостная, больше похожа на привычку, чем на выражение счастья. Но в глазах вспыхивает что-то – упрямство или горечь, я не уверена. Её всегда тянуло к исцелению. Даже без магии она помогала.

– Ты заметила, как нас всех распределяют поодиночке? – говорю тихо, наклоняясь ближе.

Кайра кивает медленно:

– Конечно. Им выгодно держать нас поодиночке. Так проще ломать, и мы не сможем собраться вместе. Страх и одиночество – их лучшие инструменты.

Моя рука машинально касается серой нашивки пустышки. Шершавый край натирает палец.

– А ты? – спрашивает Кайра, чуть склонив голову набок. В её голосе сочувствие, но и настороженность.

Пожимаю плечами, стараясь говорить спокойно:

– Сказали, у меня нет магии. Потому – завод. Вот и всё.

Кайра молчит, потом тихо говорит:

– Иногда магия просыпается позже.

Она смотрит с надеждой. Но я знаю: у меня есть магия. Я скрыла её. Потому что если Империя узнает, она сделает её своим оружием.

Я сделала выбор: быть пустышкой.

Нашивки – клеймо Империи. Магия по категориям, люди по полкам. Но мы, дартлогийцы, не вписываемся в их таблицы.

Мы всегда обладали магией, но она не похожа на магию Империи. Она связана с природой, с землёй. Мы не просто использовали магию – мы жили в гармонии с ней.

Каждый из нас рождался с уникальной способностью, которая проявлялась в подростковом возрасте. Кто-то слышал дыхание ветра, кто-то чувствовал подземные воды, кто-то лечил прикосновением. У каждого – своя стихия.

Наша магия не строила барьеров, как у доминионеров, и не сверкала вспышками, как у солярисов. Она не была орудием – она была частью нас. Корнями, пульсом, дыханием.

Империя ненавидела это. Империя не понимала.

И если что-то не поддаётся контролю – его нужно уничтожить.

Кайра продолжает говорить что-то о госпитале, о своей работе. Но её голос становится далёким. Он гаснет в моём сознании, как звук, услышанный сквозь толщу воды. Я слишком устала, чтобы держаться за смысл.

Голова гудит от мыслей, тело ломит от смены на заводе. Двенадцать часов под грохот машин, под взгляды надсмотрщиков, которые смотрят на тебя, как на деталь механизма.

Я могла бы облегчить это. Моя магия могла бы.

Она проснулась во мне в раннем детстве, тихо, как прорастающее семя. Я тогда касалась земли пальцами и почувствовала, как под каменной пылью течёт влага – тонкая, скрытая жилка воды, которую никто не замечал. А я почувствовала. Потянулась вниманием – и она отозвалась. Я знала, что могла бы заставить её подняться ближе к корням, напитать сухую почву, как делала мама.

– Земля живая, Элин, – шептала она, пока мы садили лён. – Если слушаешь, она отвечает.

Но я не ответила ей тогда. И с тех пор не отвечаю никому. Нет. Я выбрала быть пустышкой. Это – моя защита.

Кайра, заметив моё молчание, мягко улыбается и поднимается.

– Тебе нужно отдохнуть, – говорит она, похлопывая по плечу. – Увидимся завтра.

Киваю и выхожу, оставляя за собой мягкий скрип двери.

Моя комната полна тени. Голые стены, узкая кровать. Снимаю куртку, аккуратно кладу на стул и смотрю на свою нашивку – серый круг пустышки. Он будто смеётся надо мной. Как будто говорит: «Ты – никто».

Мои руки болят, будто их выжгли, спина ноет, а ноги гудят, как будто я тащила на себе целый мир. Ложусь на кровать, не разуваясь – просто падаю в неё.

Завтра встану в четыре утра. Завтра – ядра, конвейер, надсмотрщики.

А сегодня пытаюсь закрыть глаза, но перед ними вспыхивают образы: лицо матери, обугленные балки дома, крики в ночи, горы Дартлога, лица Чёрных Стражей. Всё это – не воспоминания, а боль. Она дышит внутри меня.

Я вдыхаю медленно.

Мы, дартлогийцы, всегда умели ждать. Мы жили в ритме земли. Мы знали: всё, что взошло, однажды даст плод.

Терпение – это сила. Это то, чего у Империи нет.

Засыпаю с этой мыслью.