Глава 5. Лучший из нас

Вика

Настоящее

В квартире Стаса и его погибшего брата, я сразу обращаю внимание на беспорядок в гостиной, но, в отличие от бедлама, который всегда творился у ребят после очередной вечеринки, сейчас здесь не валяются пустые бутылки от пива, коробки от пиццы и прочий мусор. Вся гостиная устлана огромными листами с рисунками, у дивана стоят два мольберта, а на журнальном столике разбросаны принадлежности для рисования.

Сердце сжимается от боли: всё это принадлежало Денису, ведь он наверняка работал над каким-то крупным проектом, трудился ночи напролёт, был воодушевлён и готов свернуть горы. Но теперь он не закончит его, теперь это всё ― только горькое напоминание о нём. Я медленно обхожу мольберты, касаясь их кончиками пальцев, рассматриваю потрясающие идеи брата Стаса и замираю. Он невероятно талантлив. Помню, он столько раз помогал мне с практическими работами, подсказывал интересные идеи и способствовал их воплощению. Я не замечаю, как мои щёки становятся мокрыми. Денис был отличным другом, но почему я плачу только сейчас? Будто всё это время я не осознавала, что самого прекрасного человека, которого я когда-либо знала, больше нет.

– Ты… не можешь? ― на выдохе произношу я, обращаясь к Стасу за своей спиной. Всё это время он суетится, бегает по квартире и наводит порядок.

– Что? ― он наконец-то останавливается.

– Я понимаю, ― тихо поясняю я ему. ― Ты… ты не можешь это убрать, да?

Я поворачиваюсь к своему парню с глазами, полными слёз.

– Эм… да, просто… ― он пытается подобрать слова или ищет оправдание, почему прямо посреди гостиной у него огромное, душераздирающее напоминание о его погибшем брате?

– Не объясняй. ― я бросаюсь к нему на шею в истерике. ― Не надо, я понимаю! Кажется, что он всё ещё с нами. Боже мой, малыш, я даже не представляю, что ты сейчас чувствуешь, мне так жаль… ― слёзы полностью застилают глаза, душат, сдавливают горло невидимыми лапами жестокой боли, я всхлипываю. ― Так жаль, он был прекрасным человеком, лучший из нас!

– Да… ― тихо отвечает Стас, обнимая меня. ― Он был прекрасным человеком, ― повторяет, но не плачет, держится или уже излил всё, что было на душе. Стас гладит меня по спине, успокаивает.

– Хочешь, я всё это уберу? ― спрашивает он, целуя меня в висок.

– Нет, то есть… не знаю. Тебе так будет легче? Давай я уберу, если тебе тяжело. ― я отлипаю от его твёрдой груди и вскидываю голову, чтобы заглянуть в глаза.

– Не нужно, я всё сделаю, ― спокойно отвечает он. ― Иди в мою комнату, я сейчас принесу еды.

Киваю и ухожу в комнату Стаса, пока он остаётся в гостиной, чтобы убрать вещи брата и встретить курьера с ужином.

Мы лежим на кровати, наевшись тайской еды, и смотрим какую-то передачу про путешествия. Я не особо вникаю в смысл, потому что все мои мысли о Денисе: я хочу знать, как он погиб, понять, как действовать дальше. Стаса подкосила его смерть – это очевидно, но при этом он ведёт себя так, будто ничего не произошло, кажется, что хочет оттянуть момент, когда нужно принять смерть брата и жить с последствиями.

– Кузнечик, ― не отрывая глаз от экрана, окликнул меня Стас. ― В четверг мы… то есть я… ― моя голова лежит у него на груди, и я чувствую, как ускоряется стук его сердца.

– Ты хочешь поговорить о том, что произошло? ― я поднимаю голову и смотрю ему в глаза.

– Да… ― он сглатывает, в глазах страх, какого я ни разу не видела: он даже в момент, когда ударил меня, испытывал совершенно другие эмоции. А вдруг тогда он был под чем-то?

– Стас, скажи мне, ты в тот вечер что-то принимал? ― я решаю играть в открытую.

Мой парень молчит. Я замечаю, как дёргается его кадык – он сглатывает, отводит взгляд. А я продолжаю с мольбой в глазах всматриваться в его лицо: скажи мне правду, прошу, не ври. Просто признайся честно.

– Кузнечик… я…

– Не смей! ― обрываю его, потому что не вынесу никакого расплывчатого ответа, оправдания или бог знает ещё чего. Достаточно! Это мы уже проходили.

– Да.

Это был ответ на вопрос или…

– Прости, ― выдавливает из себя, будто это самое сложное, что ему когда-либо приходилось делать. ― Но этому нет прощения. Ничего из того, что я сказал и сделал в ту ночь, не может быть оправдано или прощено.

Прощено… Он говорит за меня, будто озвучивает ту версию Виктории Кузнецовой, которая больше не связана больной любовью с ним. Ту, которая готова была разорвать отношения со своим парнем. Перерасти и обрубить всё в одночасье.

– Я не хочу этого прощать, ― шепчу я, ощущая, как скупая слеза полосует щёку.

– Ты и не должна.

Мы замираем в этом моменте. Я не понимаю – злиться или, наоборот, вздохнуть с облегчением. Он не просит меня принять случившееся, но при этом не отпускает. Не физически – эмоционально. Держит так крепко, так сильно, так искренне. Как можно быть таким уродом в один момент и понимающим, любящим – в другой? У меня есть объяснение, почему он так поступил: был под чем-то, мало соображал. И что? Это его оправдывает? Как-то помогает мне справиться с ситуацией? Нет. Если он наркоман – его нужно бросить. Если он может меня ударить – его нужно бросить. Если он ничего не делает со своей жизнью и зависимостью – его нужно бросить! Бросить и точка! Тогда почему я всё ещё здесь? Сижу в его футболке и вглядываюсь в бесконечно красивые, глубокие глаза.― Господи, Вика, почему ты молчишь?

– Потому что я тебя боюсь, ― шепчу я.

– Чёрт! ― он прикрывает глаза ладонью.

Я вскакиваю с кровати и начинаю истерично собирать вещи.

– Куда ты?

– Не иди за мной! ― я выставляю ладонь в защитном жесте. ― Я не знаю тебя, совсем! Какой ты ― настоящий?

– Господи, прости… ― он снова трёт лицо ладонями. ― Вика, я спокоен, трезв и ничего тебе не сделаю, клянусь, я больше ничего в жизни не приму. Давай просто поговорим?

Я стою у двери спальни, прижав к груди свитер и рюкзак. Я хочу ему верить, спокойно поговорить и убедиться, что всё дело в каких-то чёртовых таблетках и на самом деле мой парень меня любит, заботится и никогда-никогда больше не ударит. Вот только этот парень делал мне больно слишком много раз, причём если не физически, то морально. Я не была готова поверить в то, что в один момент всё это закончится.

– Ты… ты хочешь порвать со мной? ― его голос звучит сдавленно, будто он сдерживает слёзы.

Вопрос ставит меня в тупик. Я же правда хотела, и сейчас, когда я банально не могу даже приблизиться к нему, самое время остановить эти отношения. Но в эти пару дней он вёл себя совершенно иначе, будто стал замечать меня. Он был трезв, вот в чём всё дело! Он перестал принимать после смерти брата и снова превратился в парня, в которого я влюбилась.

– Я не знаю, ― хриплю.

– Малыш, я не хочу тебя терять, ― всё так же осторожно произносит он каждое слово. ― Если не хочешь оставаться, давай я тебя отвезу. ― Он следит за моей реакцией, все его движения плавные: боится меня спугнуть. ― А завтра мы встретимся и… и решим, что делать, ладно?

Я киваю, и Стас встаёт, чтобы одеться и отвезти меня в общежитие. Всю дорогу мы молчим: я вымотана и не готова сегодня к новой правде, а он… Не знаю, что у него на уме, выглядит он так, будто искренне раскаивается, но я осознаю, что не знаю его. Вдруг это игра или эффект новой увеселительной химии, которую он в себя влил? А может, ему и правда жаль, вот только это всё уже случилось, и я не представляю, как снова начать ему доверять.

– Кузнечик, я скотина, я знаю.

Стас останавливает машину у общежития и прерывает наше гнетущее молчание.

– Понятия не имею, как я мог так себя вести, но я хочу, чтобы ты верила: сейчас я чист и никогда ничего не буду употреблять. Я готов хоть каждый день анализы тебе приносить, только прошу: не бойся меня. Я… я не могу потерять ещё и тебя. ― он не может даже смотреть мне в глаза, говорит, уставившись на руль, выдавливая каждое слово, наполненное мучительным чувством стыда.

И это рвёт моё сердце. Я люблю его, люблю и верю. Как дура? Как жертва абьюзивных отношений? Возможно! Но иначе я просто не могу.