Отзывы на книги автора «Анна Чухлебова»

Содержание и язык прекрасны. Исторический фон переживаний гдавной героини крайне современен. Слушала на скорости 1.4 в авторском исполнении, понравилась исповедальная, к слову, очень простая, авторская интонация.

Сборнику от «РЕШ» про тело не хватило вводного эссе, которое бы осмысляло телесность в русской литературе. Из-за чего теоретическая забота перекладывается на участников — на сорок, между прочим, писателей и писательниц — которые оказываются к ней не готовы. «Земное, смертное, нагое, верное» — столь замечательные определения ничем не скреплены, рассыпая сборник на случайные одинокие тексты.

К тому же, вопреки размеру, о нём мало что можно сказать.

Большинство участников передало тело просто как элемент сюжета, как декорацию или функцию, и почти никто не обратил тело в вопрос.

Марина Степнова (1971) в мягком, прекрасно написанном рассказе, как в шкатулке перебирает красивые слова. Они уложены в ряды старого-молодого, красивого-некрасивого, успеха-неуспеха, сна-яви, разграничивающие сказочную историю. Телесность в ней просто внешность потустороннего существа. Александра Николаенко (1976) представила крошечные портретные истории про ещё более крошечных людей. Писать такие нужно в количестве сотен, и ценность они тоже имеют только в количестве сотен. Читаешь, отмечаешь две-три. А из трёх неудачными будут все. В рассказе Алексея Сальникова (1978) есть классное предложение о велосипеде (сама его форма «требовала путешествия за пределы»), но тело в нём опять зависимо от сюжета, крутит ностальгические педали. А что Юрий Буйда (1954)? Буйда опять проказничает. У него как всегда мясной, думный, смоченный текст. Он рассказывает про любовь двух немолодых людей. Тело в рассказе либо инструментально, то есть второстепенно по отношению к фабуле, либо намеренно извращено, когда десятилетнюю девочку мужик в малиннике облизывает «жёлтым языком с ног до головы». Если кто-то в русской литературе и напишет неприятный европейский роман о сладострастном старикашке, это определённо будет Юрий Буйда.

В сборнике встречаются в полной мере телесные рассказы. Евгения Некрасова (1985) опять прибегла к колдунству, чтобы превратить обычный текст в магическую метафору. Если бы Юрий Яковлев был сегодня литературным критиком, он бы воскликнул: «Кастуют все!». Как правило под финал молодые сплетают заклинание, дабы преобразить свой скучненький реализм. Нечисть, чудо, волшба, нарушение физики, резкий фантдоп — приём давно стал ленью, нежеланием работать с историей. Колдовала в сборнике и Вера Богданова (1986), у которой ненависть к телу приводит к исчезновению носителя. Тоже символ. И тоже что-нибудь значит.

Встречаются под обложкой вообще ненужные вещи. Асе Володиной (1991) удалось написать настолько сивый погасший текст, что оттуда надолго запоминается: «Палец в перчатке болтался обмякшим гондоном». Анна Чухлебова (1990) написала явно посторонний рассказ, где тело выделяется так резко, что подбивает глаз:

— То есть ты переживаешь о сохранности моего тела?
— У тебя ничего нет, кроме тела!

Это как на сетевые конкурсы за день до окончания приёма пишут залипуху с искусственно вставленной темой: персонаж вдруг произносит необходимый монолог или сосредотачивается на требуемом предмете. Тело? А, тело! Да, тело! У меня есть тётка, у неё есть зять, а у зятя на спине ухо: приложишься — Одессу слыхать. Как там было в романе Еганы Джаббаровой: «тело матраса». Сборник от «РЕШ» сполна переложен телами матрацев, чтобы хоть как-то соотнести рассказы с требованиями формата.

Из-за чего книгу не получается дочитать. Она тяжело выскальзывает из рук, утомляет, но, главное, ставит вопрос: зачем? Для чего это написано? Вопрос не принято задавать по многим причинам. Ещё постструктуралистская революция гильотинировала всех, кто осмеливался озвучивать наглую мужскую догадку о том, что смысл способен что-нибудь определять. Но даже если принять эти кровавые французские координаты, «Тело» им тоже не соответствует: сборник не деконструирует, не выявляет механизмы знания, не обезоруживает рациональное, то есть не говорит «как» в данной художественной ситуации сложилось представление о теле, «почему» его разделяют герои и «что» с этим можно сделать. Даже феминистки со своим фиолетовым чучхе ответили бы на эти вопросы, но авторы сборника предпочли заговаривать матрац.

Так для чего это всё написано? Казалось бы, любая телесная литература ответит очень просто: моё тело моё дело, посему отвались от копчика, как отвалился хвост. И ничего здесь без обращения к трансцендентному не обосновать, хотя куда чаще обращаются к насилию (твоё тело не только твоё). Но сборник не ставит задачей защитить тело от внешнего посягательства. Он лишь описывает ситуации, в которых тело может сыграть определённую роль: как у Алексея Варламова (1963) стать объектом насилия или как у Тимура Валитова (1991) превратиться в воспоминание.

Исключением является текст Екатерины Манойло (1988), где она физиологично описывает роды. Хороший верлибризованный рассказ напружинивает прежде неуместную метафорику, выталкивает из текста послед. Рваная форма, чередование отдыха и усилия, умело переданное отвращение — Манойло вернулась к дерьму и крови своего первого романа, и получилось здорово, не без подтеканий, но в целом оправдано. Да, это всё ещё только манифестация, она связывает тело с чем-то лесным, непослушным и диким, чем, конечно, оспаривает привычную связку материнства с мифом, но делает это грубовато, на образе и эмоциях. И всё-таки — делает. Как можно было пройти дальше? Как вообще проходили?

Давным-давно Жорж Батай (1897) превратил тело в главного агента текстуальности, то есть призвал обращаться к телу для понимания текста. Об этом порнографическая «История глаза». Если перечитать её, то окажется, что ближе всех к Батаю из авторов сборника находится Юрий Буйда. Только он мог бы написать, что девочка Сима села в блюдечко с молоком. Собственно, фатально перечитавший Буйда и пошёл в рассказе путём Батая, дав ряд тех же омерзительных образов, но прозаика вновь подвела самозаточенность, нежелание прикреплять символ к посылу. Забавно такое писать и, тем не менее, похоже на правду: сочный телесный рассказ мог бы родиться от пересечения Буйды и Манойло, когда интеллектуальная ступица получила бы ускорение, и тело стало бы референтом чего-то важного.

Сборник от «РЕШ» потерпел неудачу потому, что тело в нём не представляет текст, не отзывается на него, не служит мясным ключом. Двери не отпираются, двери не запираются. В гости вообще никого не ждут. Рассказы произвольны, не поставлены перед задачей, а без нее четыре десятка авторов напоминают солдат, на которых забил командир. Они разбредаются по закуткам, начинают страдать недозволенным, ломать и вредительствовать. Особенно командиру нужно было следить за Буйдой. Но даже предоставленные сами себе, авторы не придумали ничего интереснее, чем подновить телесные связи: от тела, говорят они, можно страдать, его можно любить, не замечать, ненавидеть, телу можно причинять боль, тело — это метафора… Одна Манойло попробовала отцепить тело от мифа, и пусть через крик, но ей это удалось.

В остальном российская писательская среда показала устаревшие необязательные работы, которые существенно отстают от мирового уровня. Что вытворяет с телом современная западная проза, пуще всего та, что поражена не-человеческими онтологиями! Это безумие, жуткий ХХII век, а сборник от Шубиной в лучшем случае решает старые модернистские задачи вроде освобождения женщины от телесного стандарта, чаще и вовсе раздумывая над идеями XIX столетия, только не на уровне писателей тех лет. И ведь нельзя возразить, что сборник о дне сегодняшнем или о запоздалом российском опыте — в нём есть фантастический элемент, но Григорий Служитель (1983) привычно размышляет об оцифровке сознания… об оцифровке сознания! И это во времена, когда литература пытается представить, что такое быть камнем, щупальцем осьминога, разумом без сознания, телом без органов, чем-то принципиально чужим и всё же знакомым.

А что мы? Ну, тела бывают разные, тела стареют, тела рождаются… палец напоминает гондон ещё.

Плохо что ль? Хорошо!

Жаль, что ниже одной звезды поставить нельзя. Я бы дала этой книге 0 из 10.

Ужасно написанный текст, полный матов и пропитанный инфантильностью главной героини. Честно, осилила в бумажном виде только до второй части до главы "Что за цирк" - к этому моменту мне стало понятно, что ничего путного от текста я не получу и правда на страницах книжки разворачивается какой-то цирк. А как жаль! Судя по аннотации это должна быть глубокая психологическая проза про горевание, потерю и поиск себя после смерти близкого человека.

Что же мы получаем в итоге, как читатели?

Сумбурно написанный текст чёрти о чём (прошу прощение, но иного определения я не подобрала, сколько ни старалась утрамбовать это в своей голове). Одной цельной сюжетной линии нет - все какие-то разрозненные маленькие тексты, написанные в приеме потока сознания, не иначе.

Ладно. Допустим, что это такой стилистический прием. Решила послушать в аудиоформате и вот это была самая-самая ошибка. Текст начитан самим автором. И...со всем уважением к автору озвучка не её сильная сторона. Так что стало еще хуже. Бросила через пару глав. Книги дочитывать не буду. Если с "Курортом" Секисова мне нравился слог (хоть и была претензия к содержанию), то тут плохо ВООБЩЕ ВСË!

Пожалуй, в 2025 году это одна из худших прочитанных мною книг.

Из плюсов могу отметить только то, что книга вызвала яркие эмоции.

Произведение представляет собой поток мыслей глупой и пустой главной героини Оленьки.
Аннотация и наименование произведения намекают на то, что этот поток должен быть в духе проживания горя или хотя бы признания в любви по утерянному. На деле же это поток жалости исключительно к себе.
Идеальнее всего главную героиню описывает она сама:

"Никого вокруг нет, кроме меня, а себя я - не выношу"

.
Еще встречаются неуместно вкочевряженные маты, поиски смысла жизни в формате замены одного мужика (ой, нет, мальчика) на другого, различные иллюстрации словосочетания "созависимые отношения".

Книга про плохих и неприятных персонажей, конечно, не равна плохой книге, НО в данном случае совершенно непонятно зачем это произведение читать вовсе.
Удовольствие получить от него мне было проблематично на всех уровнях: от текста до смысла.

Да, написано это тоже крайне плохо.
Напоминает смесь цитат из ВК образца 2007 года, потока создания 14тилетней девочки, которая считает себя особенной, и поста в ЖЖ.
Словоблудие заменило смысл, сюжет и прописанный хоть как-то характер героев.

В принципе, если вам нравятся кульбиты в воздухе в стиле "ноябрь вошел в зенит, дождь в первый раз сорвался на мокрый снег", "очертания ступней утекли из головы вместе с размером обуви" без какой-либо смысловой подложки, удовольствие получить можно.

Я небольшой любитель малой прозы - так, если попадется на глаза, прочту. А если уж по рекомендации, то дайте, да побольше. Я не увлекаюсь сатанизмом, хотя с детьми недавно призывал Крампуса. В шутку конечно, но многим не понять. А кто-то даже осудит. Бывает, на досуге, занимаюсь изгнанием демонов из читателей, но редко, и админам сайта это не особо нравится. На их счастье паршивые детективы стали попадаться все реже. Но они есть и от них никуда не деться.

К книге меня привела цепочка событий, длинная и описывать все её звенья не буду. Лень. А может на небесах или под землей так сложилось, что название с упоминанием богохульного дела меня зацепило.

И я провалился.

На все выходные.

Читал, смеялся, поражался воображению автора. Так писать надо уметь или продать душу дьяволу. Остро, виртуозно, неожиданно, местами обескураживающее, но всегда про любовь. Каждая строчка – цитата, умная мысль. Хоть ручку бери и записывай.

Я записывал.

Эта книга о людях с нестандартным складом ума, живых, ярких, но по своему несчастных. В ней фантазия и реальность - одно целое. А каждый рассказ небольшой мирок со своей неповторимой атмосферой. Конечно не все из них мне пришлись по душе, а те, что пришлись, запали в душу.

Рекомендовать могу. И даже больше. От всего жертвенного сердца, но не всем. Тем, кто не приемлет сатанизм в любой его форме: откажитесь. Эта книга не для вас, и не про вас. А для людей с юмором, простых и непритязательных.

Поэтому как-то так.

Подумала, может порчу навести на Петрова. Присела на скамейку, гуглить начала - советуют разное, да мороки много. Фотку распечатывать некогда, землю с кладбища набрать некуда, кресты выстругивать я просто не умею. Ну его, Петрова этого. Да и грех. Он же ребенок.

Но иногда, сквозь немытую сковородку, побежденную гравитацией грудь, мое горькое пьянство, её бесконечные, солью пропитанные упреки, проступал ангел в белом.

На две комнаты четверо взрослых - математика страдания. Ждали квартиру от бабушки мужа, а пока жили у моих родителей. Бабушке здоровья желали, не изверги же.

Подступает лето, солнце хоть ложкой ешь.