Смотри внимательнее. Вместо детской — оружейная комната, пахнущая ружейным маслом и кислым порохом. Воспитывал в строгости? Какая пошлая эвфемизмология. Он ломал ее волю коленом. Вместо кукол Барби — ржавые разборные гантели, оставляющие синяки на хрупких запястьях. Вместо шелковых лент и косичек — электробритва, снимающая светлые волосы под корень каждое воскресенье. Кожа головы бледная, просвечивают синие жилы вен, а от малейшего сквозняка череп стягивает ледяной судорогой. Утро начинается не со слов «доброе утро», а с команды «На старт!». Зарядка до кровавых мозолей. Бег в противогазе, пока легкие не начинают гореть жидким огнем. Отжимания на кулаках, пока нос не хрустнет о бетонный плац. Нормативы ГТО… Надо же, какая умница. И ведь действительно — к тринадцати годам эта девочка уже тянула лямку наравне с матерыми срочниками. Она научилась собирать автомат Калашникова вслепую раньше, чем прочитала первую главу «Алисы в Стране чудес».

Девочки сторонились ее запаха — смеси хозяйственного мыла, пота и жженого металла. Она была абсолютным изгоем, ходячим мертвецом среди живых детей. Но никто не смел перечить ей. Ее боялись. Боялись панически, до мокрых простыней в лагерях летнего отдыха. Даже учителя физкультуры отводили взгляд, когда она проходила мимо, чеканя шаг берцами сорок второго размера.

Удивительно, говоришь? Ничего удивительного. Страх — самый понятный язык общения.

И вот тут фокус линзы сужается. Дьявол смотрит сквозь стену. Вечера. Когда казарма затихает. Эта машина для убийств сворачивается клубком на жесткой койке, подтянув колени к груди. Броня трескается. Маленькая Мария беззвучно рыдает, уткнувшись лицом в тощий брезент подушки. Она тоскует по матери так, что воздух в кубрике становится густым от соли. Она мечтает уехать. В семнадцать лет покупает билет в один конец, хватает старый рюкзак... Но отец перехватывает ее на перроне. Его пальцы, привыкшие нажимать на спусковой крючок, впиваются в детское плечо. Не крик. Тихое, змеиное шипение на ухо. И отправляет прямиком в военное училище. На перевоспитание.

Там происходит метаморфоза. Гусеница надевает парадную форму. Первая красавица курса — потому что красота солдата заключается в его смертельной эффективности. Пленяла лучших парней одним взглядом исподлобья — они чувствовали исходящую от нее ауру хищника, готового перегрызть глотку любому ради выживания. Лучшая студентка. Красный диплом, пропитанный адреналином.

Значит, она никогда не выбирала эту судьбу. Отец просто решил за нее, вытравив из дочери все женское каленым железом.

Когда живот начал округляться от любви к какому-то безусому курсанту, отец настоял на аборте. Послушная дочь легла на кресло. Холодная сталь гинекологических инструментов. Металлический вкус во рту от наркоза. Разрыв нежных тканей. Кровь. Больше детей иметь не может. Физически. Матка изуродована, репродуктивная функция стерта навсегда.

Именно в ту секунду, когда вакуумный насос высосал из нее плод, ее сердце окончательно обратилось в кусок черного гранита. Ни одной доброй улыбки. Ни единого теплого слова. Только прямая линия плотно сжатых губ. Весь свой невысказанный вопль, всю боль нерожденного ребенка и убитой матери она вбила в тренировки. Поднимала веса, пока сухожилия не начинало звенеть, как струны. Бежала, пока икры не превращались в камень. Стала лучшей. Настолько идеальной, что генералы кончали от восторга, глядя на ее строевой шаг. Довольно быстро поднялась до генерала сама.

Ох, даже жаль. Если учитывать тот факт, что в детстве она мечтала стать певицей...

Вечер. Кабинет командира части. Карты дислокации, запах кожи и сигар. Все ушли. Тишина давит на барабанные перепонки. Она подходит к окну. Закрывает глаза. И начинает тихо-тихо, себе под нос, напевать какую-то причудливую, рваную мелодию. Колыбельную без слов. Видимо, сочинила там, в темноте своей искалеченной души. Но петь так и не научилась — голосовые связки сорваны бесконечными командными криками, вместо мелодии выходит сухой, надтреснутый шепот, похожий на скрежет наждачной бумаги по стеклу.

И так, твой последний месяц. Я не буду убивать тебя быстро, Мария. Это было бы милосердием, а моя канцелярия давно исчерпала лимит на жалость. Я начну с самого сладкого — с гниения твоей единственной брони. Тебе начнет чудиться твое нерожденное дитя. Сначала это будет лишь фантомная боль внизу живота, словно кто-то вкручивает туда ледяной штопор. А потом он придет.Он будет приходить каждую ночь в фазу быстрого сна. Он уже знает твою спальню лучше, чем ты сама. Маленькая девочка лет пяти. Она будет звать на помощь. Не истошно, нет. Тихо, надсадно, с той хрипотцой утопленницы, когда вода уже заполнила легкие. «Мамочка…» Ее пальцы будут царапать стекло закрытого окна казармы. Ты будешь видеть ее силуэт в перекрестье прицела во время дневных стрельб — маленькая мишень за бетонной плитой. Но ты не сможешь сделать и шага, чтобы помочь. Твои ноги будут залиты бетоном уставов. Твоя рука намертво примерзнет к спусковому крючку, который отказывается нажиматься. Моя пытка великолепна в своей изощренности: твоя дочь всегда будет так мучительно близка, но абсолютно недосягаема. Между вами всегда будет стоять невидимая стена из армейского оргстекла.В эту же ночь Марии приснился сон. Обычный кошмар, списанный на переутомление и дешевый растворимый кофе — она даже не обратила внимания на сюжет. Но сердце под хлопковой сорочкой забилось пойманной птицей о ребра, грозя проломить грудную клетку. Каждую ночь она терзалась об этот детский голос с его вечным, ржавым вопросом: «Почему, мамочка? Почему?» Преследовал ли он ее только в темноте? Нет. Эхо этого голоса поселилось прямо в барабанных перепонках. На плацу, отдавая команды роте, она внезапно слышала шепот сквозь лязг берцев. В столовой запах гречки вдруг перебивался запахом молочной детской отрыжки. Во время учений по зачистке здания ей казалось, что из-за угла вот-вот выбежит ребенок, и палец предательски соскальзывал с предохранителя. Голова оставалась ясной, холодной, генеральской, но где-то глубоко внутри, там, где должен был быть материнский инстинкт, теперь зияла черная, кровоточащая дыра.Отец, старый цепной пес, привыкший чуять страх противника за километр, видел, что с дочерью творится неладное. Его волевой подбородок дрогнул впервые за тридцать лет службы. Он решил провести воспитательную беседу. Пришел в ее квартиру без стука, пахнущий одеколоном «Шипр» и старостью. Вот только она его и близко к себе не подпустила. Сухой щелчок затвора ПМ прозвучал громче раската грома. Девятимиллиметровая пуля вошла точно в коленную чашечку. Хруст дробящейся кости перекрыл все звуки ночи. Да, старая сука Память, всё возвращается. Когда она, будучи маленькой лысой девочкой, умоляла отца просто поговорить с ней или поиграть в куклы, сидя на ковре, ты поступал точно так же. Отворачивался к окну. Утыкался в газету «Красная Звезда». Говорил: «Отставить сопли, солдат».И нет, Мария, это наказание выписано не только для тебя. Оно щедро размазано и по его сморщенной душе. Несмотря на всю свою звериную строгость, этот сухарь любил дочь до животного безумия. Каждый раз, глядя на ее коротко стриженый затылок, жесткие скулы и карие глаза, он видел не солдата. Он видел жену. Свою единственную женщину, сгнившую изнутри. Должен отдать должное этому ископаемому: ни одну другую самку он в дом не привел. Остался верным трупу. И жена действительно время от времени ему снилась. Приходила теплой тенью, гладила по голове, чего никогда не делала при жизни. Ожидаемо. Предсказуемо. Как падение гильзы на линолеум. Табуретка, скрипящая под весом старого тела. Грубая пеньковая веревка, впивающаяся в морщинистую шею. Потолок прихожей, стремительно несущийся навстречу. Его больше нет. Старый волк совершил сеппуку своим единственным грехом — гордыней. Оставил тебя совершенно одну против моих голосов.А девочка во снах меняется. Теперь она не просто зовет. Она начинает таять. Кожа на ее ручках сереет, покрывается трупными пятнами зеленоватого оттенка, плоть сползает с костей влажными лоскутами, обнажая желтоватый хрящ. Но глаза остаются прежними — огромными, карими, полными недоумения. Она подходит вплотную к кровати Марии и кладет свою холодную, склизкую ладошку прямо на то место, где у подполковника выжжен шрам от кесарева сечения, которого никогда не было. «Ты променяла меня на железки», — говорит она, и из ее рта вместе со словами вываливается ком черной земли. «Теперь посмотри, каково это — держать пустоту».Голос звучит прямо здесь, в моей гостиной. Воздух перед столом сгущается, становясь вязким, как мазут. Пространство натягивается и рвется с тихим звуком лопающейся струны. Прямо из воздуха, из самой тьмы моего кабинета, медленно проступает детская кроватка. Дешевая, советская, с облупившейся голубой краской. Внутри нее лежит сверток. Он не шевелится. Он не дышит. Но я чувствую, как от него исходит тепло живого человеческого тела. Тепло, которое Мария украла у мира двадцать два года назад. Выбор за тобой, генерал.

И, как и ожидалось от сломленного механизма, ей страшно.

Это не тот животный, понятный ужас перед вражеской пулей или артобстрелом, который она научилась вгонять глубоко под ребра вместе с адреналином. Этот страх — холодный, склизкий, он ползет по позвоночнику черной амебой. Она бледна до синевы, словно из всех ее сосудов разом выкачали кровь, оставив лишь прозрачную лимфу. Бледнее мелкой росы, что дрожит на лезвии ножа перед тем, как сорваться вниз. Ее руки — главный инструмент хирурга смерти, всегда твердые, как приклады автоматов, — теперь ходят ходуном. Мелкая, паркинсоническая дрожь пробивает сухожилия. Этой слабости и в помине не было раньше; природа просто забыла встроить этот предохранитель в тело генерала.

Она стоит посреди моего кабинета, но видит не обсидиановую столешницу и багровый свет лампы. Перед ней колышется воздух над раскаленным песком плаца вечности. И она не может разжать пальцы. Физически не может. Тугой сверток, прижатый к груди так сильно, что хрустят собственные ребра, пульсирует ледяным холодом сквозь тонкую ткань пеленки. Это обманка. Морфологический макет младенца, слепленный из застывшего гноя, кладбищенской глины и невыплаканных слез. Он весит ровно столько, сколько весит душа утопленника. Но ее материнский инстинкт, выжженный кислотой двадцать лет назад, вдруг прорвал корку струпа. Она держит эту мертвечину, боясь лишний раз вдохнуть, чтобы потревожить то, чего никогда не существовало.

Её не стало прошлой ночью. Старое сухое дерево наконец-то рухнуло. Табуретка выскользнула из-под ног отца, верёвка пережала его яремную вену, и потолок прихожей принял на себя тяжесть греха. Теперь некому защищать её даже во снах. Она осталась абсолютно голой передо мной.

«Так в аду ты будешь присматривать за детьми», — прошептал ледяной голос. Он не исходит изо рта стоящей напротив фигуры. Он сочится прямо из пор штукатурки, капает с потолка вязкой слюной, вибрирует в костном мозге её черепа. — «Что-то вроде детского сада. Будешь следить за ними».

Воздух перед Марией сгущается, обретая форму огромной, уходящей во тьму игровой площадки. Вместо качелей там подвешены ржавые крючья для туш. Вместо песочниц — ямы, заполненные битым стеклом и шевелящимися опарышами.