Глава

День и ночь здесь слиплись в единый, неразделимый комок грязного пластилина. Время больше не течет — оно гниет. Я давно перестал вести счет часам; цифры осыпались с циферблатов жирной серой пылью, похожей на пепел сожженных надежд. Бесконечность передо мной лежит унылым, монохромным саваном.

Внизу копошатся люди. Они продолжают плодить грешников с пугающим энтузиазмом насекомых, навязывают им свои картонные ценности, вбивают их в мягкие детские черепа молотком морали, а после сами же удивленно разводят руками: почему это их идеальный сын вскрыл вены в ванной? Почему дочь пошла по рукам? Вмешиваться в эту жалкую возню мне строжайше запрещено Уставом. Да и зачем? Вы и так демонстрируете поразительную, почти художественную эффективность в деле разрушения своей никчемной жизни и судеб тех, кто имел глупость вас полюбить.

Вот и сегодня. На моем столе лежат три папки из плотного картона. Личные дела. Их пульсирующие нити судьбы уже перерезаны под корень — земная оболочка каждого должна внезапно обратиться в прах в течение ближайшего месяца. Формальность. Отчетность. Но как же это наскучило... Пыль веков оседает на плечах тяжелее свинца.

Я лениво перелистываю страницы. Дела хрустят, словно старые суставы. Первый экземпляр. Интриги корпоративного планктона. Разврат, сухой и механический, лишенный даже тени страсти — просто сброс напряжения, как мочеиспускание. Походы в церковь по расписанию, чтобы откупиться от всевидящего ока дешевыми свечками ради дешевого авторитета перед соседями. Святые в доме, ангелы в кругу семьи... Как только дверь за гостями закрывается, они показывают свое истинное лицо. Перекошенное, брызжущее слюной, уродливое. Господи, какими же омерзительными тварями вы умудряетесь быть, оставаясь наедине со своим отражением.

Ничто не цепляет глаз. Банальность. Клише. Тлен. Но что-то держит. Тонкая, невидимая леска натягивается где-то во тьме моего кабинета, мешая поставить печать «Утилизировано». Что именно заставляет меня медлить, перечитывая сухие строки протоколов? Что может заставить вечность заинтересованно наклониться над вашими ничтожными тридцатью днями?

Смотрю на первый лист. Довольно частый биологический вид. Хороший семьянин. Хирург с золотыми руками, спасший десятки жизней. Но внутри — жадный до мозга костей, до самого продолговатого червь. Он считает каждую монету. Не доверяет банкам, этому новому алтарю человечества. Кряхтя, лезет под пружинный матрас советской кровати, гладит свои сбережения — пухлую стопку влажных, пахнущих потом и старческой тревогой купюр. Прячет там свою душу, полагая, что дерево и ткань защитят ее лучше камня.

Что ж. На этих бумажках ты и истечешь кровью. Это было бы слишком просто. Слишком чисто для такого лицемера.

Пройди последнее испытание, жалкий человечишка.

Тяжелая обложка папки с грохотом падает на столешницу из черного обсидиана. Лампа дневного света над столом мигает один раз и начинает источать вместо белого мертвенно-багровое, венозное свечение. Воздух в кабинете мгновенно густеет, превращаясь в смолу, забивающую легкие. Из вентиляционной решетки тянет ледяным сквозняком подземелья и сладковатым запахом формалина.

Я поднимаю взгляд. В углу комнаты, куда не дотягивается багровый свет, сгущается абсолютная чернильная темнота. Она медленно обретает форму высокого стула с прямой спинкой. Приглашение готово. Садись, эскулап. Посмотрим, сколько стоит твоя любовь к дочери, когда я предложу тебе обменять все эти мятые бумажки под кроватью на единственный шанс услышать ее прощальное «папа» из операционной, откуда тебя вышвырнули вчера утром. Текстура воздуха меняется — теперь он царапает гортань изнутри тысячами микроскопических иголок. Выбор всегда дается легко лишь тому, кто еще не стоял на краю собственной могилы, чувствуя, как сырая земля уже осыпается на лакированные туфли.

Он меня не видит и не слышит — оттого зрелище ещё слаще, ещё невыносимее в своей тихой, кровавой красоте. Он казнит себя сам, медленно, смакуя каждое мгновение: кровь его маленькой дочурки — алым лаком на его дрожащих руках. Он видел недуг, он знал, но отвернулся, прикрывшись скупостью, — не захотел платить за обследование. Какая же это драма, какая изысканная пытка: он, врач, свято веривший, что его плоть, его кровь не могут болеть, — теперь сам стал гнилой раной. А девочка задыхалась от астмы, лежала тихо, боясь потревожить родительский покой своим тяжёлым, рваным дыханием. Глаза её неумолимо закрывались, а мозг, спасаясь, посылал ей галлюцинации — чтобы напоследок, перед вечной тьмой, она увидела мультик. Ох уж, эти ангелы — трудолюбивые, верные своим спутникам до самого конца.

Я сижу напротив и смотрю, как он хлещет водку. Жалкое, отвратительное, восхитительное зрелище. Где-то за стеной жена проклинает его, задыхаясь от слёз, уже готовая взяться за нож, чтобы перекрыть и ему кислород. Я всегда питал страсть к сильным женщинам, но извини, дорогая Марта, этой ночью он безоговорочно мой.

Я выпустил одного из своих питомцев — с виду он напоминал большого червяка с лапками и единственным чёрным, немигающим глазом. Моё творение, да, горжусь им. Назвал его Митом. Не смотри на столь безобидное имя — он кровожаден, он голоден, он не знает пощады. Я спустил его по руке, и он тут же побежал к человеку, встал перед ним, но не нападал — изучал, впитывал его страх, пробовал его на вкус. «Не медли. Начинай». И он подчинился, слившись с рукой хирурга, впившись в его плоть, и начал показывать и без того опьянённому, воспалённому мозгу недуги, каких свет не видывал. Вот из его руки вены пляшут, извиваются, словно оголённые провода, словно змеи, рвущиеся наружу из-под кожи. Увидев их, он бледнеет, как белый лист, как призрак, который ещё не знает, что уже мёртв. Он сам достаёт скальпель и начинает их искусно, опытной рукой отрезать. Но если ты думаешь, что это так просто, ты глубоко заблуждаешься: сколько ни режь, сколько ни потроши себя — не умрёшь, пока я того не захочу. Боль — это лишь цвет, которым я пишу свою картину.

Каждую ночь я являлся к нему. Каждую ночь он кричал, а я слушал. Всё его тело уже покрыто шрамом на шраме, рубец на рубце, словно карта неизведанной, безумной страны. Днём он благополучно обо всём забывал, но ночью всё вспоминал, захлёбываясь криком. От него все отвернулись, решив, что он безумен. Жена удручённо вызвала полицию, не понимая, что происходит с её супругом, но втайне проклинала его за потерянную дочь — проклинала так же яростно, как когда-то любила, — и только мечтала сдать его в психушку. И ей почти это удалось. Вот только копы нашли его заначку. Увидев ту сумму денег, которую он так бережно прятал ото всех, — цену жизни своего ребёнка, — оставшись наедине, она взяла скальпель и перекрыла кислород, разрезав шейную артерию. Она поднесла скальпель и к себе, решив закончить начатое, — но я не позволил. Она случайно, ну как случайно, потеряла сознание. Твоё время ещё не пришло, дорогая Марта. Ты ещё нужна мне. Ты ещё станцуешь свой танец.

Его смерть — лишь цветочек на могиле этой истории. Марту увезли в психушку, и в этом — ядрёная ирония судьбы: она плевалась на душевнобольных как на грязь под ногтями, а теперь сама — одна из них, среди воя и белых стен. Да-да, всех вас, кто посмел думать, ждёт та же расплата. Расплата за роскошь разума. Будьте покойны.

Но настоящий шедевр я сотворил здесь, в аду, для него. Мой персональный театр пыток. Он живёт в аду, и его котёл — слепок его прежнего мира: дочь жива и смеётся, жена — любящая, тёплая. Всё — точь-в-точь, до мурашек. Вот только цены… о, цены в магазине изменились. Он — нищий. Его миллионы — жалкий сор, на который не купить даже чёрствую булку. Еда здесь — мираж, но он об этом не знает и вечно грызёт пустоту, вечно глотает слюну от жажды. Он вынужден горбатиться. Не врачом, как вы могли вообразить — какая пошлость! Нет. Он копает могилы. Вручную. Сотни могил, одна за другой, вязкая глина липнет к лопате, пот заливает глаза, спина трещит по швам, а пальцы в кровавых мозолях. И всё равно он едва сводит концы с концами. Отдаю должное: львиную долю он отдаёт моим демонам, что явились ему в облике его дочери и жены. Они берут, не благодаря, и смотрят с немым укором.

Он свято, до дрожи верит, что его прошлая жизнь — лишь кошмар, дурной сон. Но иногда, краем глаза, он замечает трещину в реальности. Он замирает. Потом — мои демоны. Их руки — как липкая паутина — стирают воспоминание, не разрывая порочного круга. И память тонет в забвении. И, пока он спит, они пьют его душу, высасывают её, как губку. Оттого лопата с каждым рассветом тяжелее. Земля давит. Воздух густой, как кисель. И пустота внутри разрастается.

И напоследок — моя любимая деталь. Мальчик, которого он не спас. Тот, чья мать не нашла денег. Каждый день он стоит перед ним. Бледный, с пустыми глазницами, в которых — тьма. Он не говорит. Он просто смотрит. И его взгляд — это медленная пытка, гвоздь, вкручиваемый в висок. Он доводит его до безумия. До того самого края, за которым — лишь тишина и вой. Ведь он уверен: тот мальчик погиб от его рук. И эта мысль — единственное, что осталось в нём настоящим.

Мария. Тридцать семь лет. Подполковник. Языком сухих цифр личного дела это звучит весомо, но для меня — лишь еще один сгусток запекшейся плоти в картотеке. Главнокомандующая... За свою жизнь она прервала восемнадцать пульсаций. Где-то статистика списала их на «несчастные случаи во время учений» и «допустимый сопутствующий ущерб». Пожары в казармах, которые почему-то всегда начинались в архивах со старыми взысканиями. Снаряды, упавшие ровно в центр палатки со спящим личным составом. Некоторых она просто пристрелила сама — хладнокровно, без тремора в руках, зафиксировав отличную кучность попаданий прямо в сердце. Карие глаза? Я смотрю в них через скан сетчатки. Это не цвет радужки, это застарелый янтарь, внутри которого навсегда замурована муха предательства. Высокий рост, спортивное тело — идеальный армейский механизм, биологическая машина для убийства, смазанная чужим унижением.

Отдаю должное армии: они отлично умеют полировать дерьмо до зеркального блеска. Но давай-ка заглянем под этот безупречный китель. Заглянем в твое прошлое, птенчик.

Дьявол возвращается назад по временной шкале. Пространство вокруг рвется, как старая кинопленка. Ш-ш-шух...

Ей нет и пяти. Мать умерла тихо, от какой-то постыдной женской болезни, сгнив изнутри. Запах хлорки и гниющих бинтов намертво въелся в память ребенка. Остался отец-одиночка. Военный. Значит, решила пойти по стопам папочки? Нет, крошка. Никто у тебя ничего не решал. У тебя просто украли выбор вместе с материнской лаской.