Глава 8

Вопрос Марины я уношу с собой из кафе и потом никак не могу от него отделаться. Он догоняет меня на пляже и всплывает посреди ужина. А по ночам ворочается где-то рядом, пока я слушаю сонное дыхание детей за тонкой стенкой.

Сумею ли я простить? Захочу ли забыть?

Отпуск тем временем катится дальше, тёплый и неспешный, и с каждым днём всё настойчивее склоняет меня к одному и тому же ответу. Дети загорели и закалились, смеются от рассвета до заката и виснут на самом лучшем отце на свете. Глядя на них, я ловлю себя на предательской мысли, что разрушить это будет почти преступлением.

Саша же словно задался целью переиграть самого себя. Он угадывает мои желания раньше, чем я успеваю их осознать. То накинет мне на плечи шаль, едва потянет вечерней прохладой, то закажет в номер тот самый десерт, о котором я лишь мельком обмолвилась. Ни упрёка, ни попытки приблизиться силой — только эта ровная, терпеливая нежность, от которой моя решимость тает, как песочный замок под прибоем.

К предпоследнему дню я уже почти сдаюсь. Почти убеждаю себя, что и вправду был единственный срыв, помутнение, за которое он теперь расплачивается этой всеобъемлющей заботой. Почти готова вечером объявить, что даю нам ещё один шанс — ради детей и ради тех девятнадцати лет, что мы прожили вместе.

После ужина Саша целует детей в макушки и тянется за телефоном.

— Светик, “Спартак” с “Динамо” играют, я в спорт бар спущусь, — он виновато улыбается. — Часа на два. Уложишь мелких сама?

— Иди уже, болельщик, — отмахиваюсь я с непривычной лёгкостью, и он уходит, насвистывая что-то под нос.

Дети засыпают быстро, разморённые солнцем и морем. Подтыкаю Варе одеяло, убираю с лица Никиты прилипшую прядь и какое-то время сижу между их кроватями, слушая ровное сопение. В этой тишине так легко поверить, что всё ещё можно склеить.

Только в комнате становится душно. Кондиционер над дверью хрипит, мигает лампочкой и затихает совсем, а воздух густеет на глазах. Распахнутое окно не спасает — с залива не тянет ни ветерка.

Спускаюсь на ресепшен. Сонный портье обещает прислать мастера утром и протягивает мне переносной вентилятор. Я благодарю его и иду обратно, прижимая к груди коробку.

Коридор третьего этажа тонет в мягком полумраке. И вот у одного из номеров я замираю, будто налетев на стену.

За дверью смеётся моя сестра. Этот заливистый, довольный смех я узнала бы из тысячи.

Коробка с вентилятором вдруг делается неподъёмной. Я медленно опускаю её на ковёр и придвигаюсь ближе, хотя каждая клеточка кричит, что слышать этого не надо.

— …совсем с ума сошла, что приехала, — голос Саши приглушённый и возбужденный. — Ещё неделя, и можно не осторожничать.

— Соскучилась, — мурлычет Василиса. — У меня тут командировка нарисовалась, вот я и подумала: чего бы не заскочить и не скоротать ночку. Я так понимаю, супружеского долга тебе не отдали.

Что-то шуршит, потом раздаётся знакомый сдавленный смешок, от которого у меня темнеет в глазах.

— Ну хватит, хватит, — посмеивается муж, и в его голосе нет ни капли той вины, которой он заливал меня всю неделю. — Угомонись, Вась, а то ведь я не выдержу и оттрахаю тебя так, что ходить не сможешь. Я всего на два часа вырвался.

— Да брось ты, — фыркает сестра. — Эта клуша глаза в детей уткнула и дальше собственного носа не видит. Придешь под утро, она и не заметит ничего. Всю жизнь такой была — наивная дурочка, всем верит и всё прощает. Вот увидишь, и сейчас простит, никуда не денется.

— Тише ты, — шипит Саша, но смеётся вместе с ней.

Я вжимаюсь спиной в стену, и эти слова заливают меня, как ледяная вода за шиворот. Наивная дурочка, что всем верит и всё прощает. Я ведь и впрямь почти простила — сегодня днём, на этом проклятом песке.

Вот, значит, кто я для них — удобная и слепая, на которой можно ездить, пока она нянчит детей и вытягивает контракты.

В висках стучит чужое: «ещё неделя, и можно не осторожничать». О какой неделе он толкует? Что должно случиться через семь дней, отчего им больше не придётся таиться? Мысль скользкая, целиком её не ухватить. Но по спине ползёт уже другой холод — не от обиды, а от догадки, что за всем этим стоит нечто большее, чем случайная страсть.

Первый порыв – распахнуть дверь и разнести их обоих в клочья. Рука уже тянется к ручке. Но я отдёргиваю её и заставляю себя дышать ровно. Только не так и не сейчас.

Если я ворвусь туда с криком, то снова стану той самой клушей — обманутой и жалкой, бьющейся в истерике у чужого порога. Они только этого и ждут.

Наклоняюсь, бесшумно поднимаю коробку и иду назад по коридору, ступая мягко, как кошка. Внутри как будто лопается перегоревшая лампочка. Что ж, пора вкрутить новую и засветить так, чтоб мало не показалось.

Они считают меня слепой дурой, которая ничего вокруг не замечает. Что ж, пусть и дальше так считают. Это единственное преимущество, что у меня осталось, и я не разменяю его на минутное удовлетворение от их перепуганных лиц.

В номере ставлю вентилятор на тумбочку, ложусь поверх покрывала и разглядываю потолок, по которому качаются тени от занавески. Сон не идёт, да он мне сейчас и ни к чему.

Под утро Саша прокрадывается в спальню, осторожно, чтобы не разбудить. Я ровно дышу, изображая глубокий сон, а сама сквозь ресницы слежу, как он раздевается и довольно потягивается.

Завтра мы соберём чемоданы, усадим детей в машину и вернёмся домой — счастливая семья с глянцевой открытки. И он по-прежнему будет уверен, что я ничего не знаю.

Что ж, у меня будет фора.