Время покажет

Каждое утро, закутавшись в просторный халат, первым делом она подходит к окну. Сдвигает в сторону штору. Отросшая после стрижки, ещё недавно изумрудная трава уже становится рыжей и в лучах восходящего солнца отливает медовым золотом. Осень, как и старость, беспощадна. Медленно, но верно обступает со всех сторон, способствует забвению всего, что тревожит, заставляет ценить жизнь, учит отдавать любовь, а не получать. Приносит успокоение, принятие себя и ничего не требует взамен. Пахнет красным вином, рябиновым вареньем и холодными дождями. Иногда, когда Глория хотела, чтобы мир позволил ей желаемый покой, именно вот таким – осенним – он ей и представлялся.

Ещё совсем недавно она любила все времена года, весь мир и мужа. Но год назад завершилась его долгая борьба с онкологией. Болезнь победила. Остались воспоминания. Светлые, добрые, согревающие каждый уголок раненого сердца.

В девятнадцать лет Глория без излишних раздумий согласилась выйти замуж за лучшего мужчину на свете и прожить рядом с ним всю оставшуюся жизнь. Она прекрасно помнит их скромную свадьбу и первое собственное жильё: холодная мрачная комнатка в общежитии, куда сквозь густую крону высокого тополя не пробивался солнечный свет. Но они были молоды, влюблены и сами излучали тепло и свет.

Кровать с провисшей сеткой, две табуретки, стопудовый лакированный шкаф, в котором можно было заблудиться, столик на шатающихся ножках, словно новорожденный телёнок, – вот и вся обстановка. А они чувствовали себя счастливыми с головы до пяток и танцевали, напевая дуэтом модную мелодию.

С течением лет приобрели дом, вырастили сына. Любили путешествовать, фотографировать природу, знакомиться с новыми людьми. Могли улизнуть на выходной в один чудесный тихий городок и целый день гулять босиком по берегу моря, взявшись за руки. А потом поужинать запечёнными креветками в маленьком кафе «Розмари» и уехать домой. Сама Розмари, яркая пышногрудая брюнетка, однажды сбежала, прихватив с собой большой чемодан и мужа соседки, но на качество подаваемых креветок это совершенно не повлияло. Бразды правления кафе согласилась принять её младшая сестра Дебора, приветливая тихая женщина, обожающая своего собственного мужа и двух старых лабрадоров. Счастье у всех разное.

Конечно, семейная жизнь – это не безмятежное существование в Эдеме. Были и горести, и неприятности, и непонимания, которые положить бы в коробку, убрать на дальнюю полку да навсегда забыть. И спорили, и кричали, и стучали кулаком по столу, отстаивая свои точки зрения. Сердились, обижались. Но никогда не произносили слов, за которые потом было бы стыдно. Это спасало. Оскорбить просто, но как с этим жить? Хоть тысячу раз повинись, а из памяти не сотрёшь.

Через несколько дней после похорон, преисполненная гнева на несправедливую и невосполнимую болезненную утрату, она сняла с полки фарфоровую фигурку Святого Николая и спрятала её в ящик комода. А вместе с ней и радость от того, что сама она ещё жива…

Глория заправляет кровать, принимает освежающий душ и не спеша готовит немудрёный завтрак. Были в её жизни другие времена и другие привычки. Она тоже была другая. Проснувшись раньше всех, с удовольствием порхала по кухне, виртуозно управляясь с миксером и кофемолкой, с духовкой и ножом, будто у неё четыре руки. Сейчас уже не порхает. Сидя за столиком у большого окна, выглядит такой одинокой, как будто она единственный житель на затерянной планете.

Что поделать, каждый горюет и выздоравливает в своём собственном темпе. Сын с женой и пара подруг время от времени пытаются её оживить, приглашают в гости и на выставки, но, положа руку на сердце, приходится понять и принять: у людей теперь нет времени друг для друга.

Глория допивает кофе, моет чашку и выходит в сад, прихватив пакет корма и кувшин со свежей водой. В это время суток сюда заходят две-три бродячие кошки. Сидят на лавке, обняв себя тощими хвостами, ждут угощения, но делают вид, что не голодны. Иногда с ними забредает черный кот, слишком толстый для того, чтобы Глория приняла его за бродягу, но она кормит всех.

Осень уверенно вступает в свои права. Что‐то обесцвечивает, что‐то, наоборот, перекрашивает, макая кисть то в охру, то в каштан, то в гранат. Прохладный ветер пахнет пленительной нежной сладостью. Пришла пора собрать позднюю сливу: крупные тёмно-фиолетовые плоды, покрытые голубоватым налетом. Они долго не опадают и не гниют, но ночи уже довольно холодные, а слива спелая – нет причины тянуть. Ведро наполняется быстро. Потом она удалит косточки, засыплет сахаром и сварит варенье. Остальное с удовольствием соберут соседи.

Днём ещё довольно тепло, и Глория, пока готовит обед, ненадолго открывает окна: гораздо приятнее слушать радостное общение птиц, чем тягостную тишину. Ближе к вечеру начинает холодать. Снаружи опускается тьма, и уже хочется включить уютный свет, укрыться тёплым одеялом и погрузиться с головой в какую‐нибудь книгу, чтобы забыться и притупить боль реальности. День за днём…

В то утро она проснулась раньше обычного. Намного раньше. Не включая свет, подошла к окну. Далеко-далеко, на сереющем небосклоне разливалась алая полоска рассвета. В окнах домов – ни огонька. Глория вздрогнула, заметив ехавшего по дороге велосипедиста. «Куда он в такую рань?» – подумала она. В свете редких уличных фонарей виден лишь силуэт. Но мужчина вдруг остановился, прислонил к дереву велосипед. С узелком в руке подошёл к мусорному баку, размахнулся, ударил им по ржавой стенке, потом ещё раз и бросил внутрь. После чего спокойно уехал в темь, будто его и не было. В соседнем дворе вдруг тоскливо завыла собака.

Она охнула. Сразу поняла, что случилось. Увиденное так ужаснуло, что захотелось снова проснуться и с облегчением понять – это был всего лишь кошмарный сон. Но, к сожалению, Глория не спала. Или к счастью? Время покажет.

– Господи, зачем я это видела? Что же мне делать? – тихо сказала она, хотя ответ уже знала. Не знала только, выдержит ли.

Когда спускалась с крыльца, голос разума, ясный, как день, настойчиво предлагал ей вернуться, но сострадательное сердце влекло вперёд…

Из четырёх щенков один оказался живой. Убитых, обливаясь слезами, похоронила в том же узелочке за домом. Вернувшись, подошла к комоду, достала из ящика фигурку Святого, стёрла пыль, произнесла:

– Ну, здравствуй, Николай Чудотворец. Прости меня за ящик. Видит Бог, сегодня нам нужна твоя помощь.

Бог ли испытывает человека или Природа? Но определённо кто‐то из этих двоих. То птенца из гнезда выронит, то котёночка слепого подкинет. Или утку хромоногую приведёт за сломанное крыло. Злой в лучшем случае пройдёт молча мимо. А добрый бросит свои неотложные дела, помчится покупать пипетки, молоко и пелёнки, станет заворачивать доверенное тельце в мягкий шерстяной шарфик, баюкать, согревать дыханием, выхаживать, выпестывать, вдыхать жизнь с капельками молока и крошками хлеба. Терпеливо вытирать лужицы, убирать кучки, уговаривать принять лекарство. Станет отдавать всю свою нежность, заботу, тепло души, на которые только способен. И получать в ответ неограниченную, выплескивающуюся через край любовь, удивительную привязанность и неподкупную верность. Это тот самый случай, когда, отдавая, мы обретаем.

Глория тоже вдыхала, баюкала, грела, кормила, закутывала в мягкий шарфик, вытирала лужицы, забывая порой поесть. Благодаря этому беззащитное собачье тельце, умещавшееся на ладони, на втором месяце жизни превратилось в забавного крепыша Арнольда.

– Тебя можно катить, как мяч, – смеялась она, когда щенок после сытного завтрака уходил из кухни, покачиваясь из стороны в сторону. И целовала спящего. И зарывалась носом в мягкую шёрстку, пахнущую парным молоком. Варила полезную кашу с кусочками мяса. Выносила на прогулку. Умилялась цепочке следов на снегу. Разговаривала. Улыбалась. Журила за воровство тапок и распотрошённую диванную подушку. Не замечая, как тает, уходит в прошлое невыносимая грусть.

Как‐то, зайдя в лавку зеленщика, Глория услышала разговор двух покупателей, обсуждавших несчастный случай с велосипедистом. Почему‐то вспомнила то ужасное утро, неприятно кольнуло в груди. Вспомнила, но тут же подумала: любителей крутить педали в округе полным-полно. Мало ли…

Она расплатилась за пучок петрушки и поспешила вый-ти на свежий воздух. Ей больше по душе случаи счастливые.

В один из дней, стирая влажной тряпочкой невидимые пылинки с плеч Святого Николая, вдруг поняла про себя: она рада тому, что жива. В её сердце вновь поселилась любовь. Или она никуда не уходила? В любом случае – это прекрасно.

Мой Арнольд, с нежностью подумала Глория, похоже, он способен излечить любую хворь!

Говорят, если на кресле тебя ждёт кот, а на тумбочке – книга, ты вернёшься домой сквозь ураганы и потопы. Я с этим согласна, но хочется добавить: а если у вас есть собака, она будет идти рядом. Удивительные создания, не осознающие своей цены. Что бы мы без них делали? Что бы с нами стало? Страшно представить.

Огонёк далёкой звезды

Левая, правая, левая, правая, длинными шагами. Никифор легко скользит по зимнему лесу на старых деревянных лыжах. Снега в этом году – не занимать, каждая ёлочка в белой пушистой шубке, лапки спрятаны в тёплые муфты. Будто знатные дамы с дочками нарядились для выезда в свет. Стоит отвернуться – и упорхнут блистать красотой туда, где музыка, танцы, кавалеры. Никифор идёт неспешно, вокруг поглядывает, много чудесного видит. Вот на ветке берёзы повисла длинная снежная полоска, похожая на шарф. Видимо, ангела спугнули, вот и обронил. Полно их тут. Иногда балуются, стукнут в солнечный день по еловой лапе, где снега побольше, и он слетает вниз золотистой пыльцой, искрится каждой пылинкой. Красиво.

Или пень, что возле кривой сосны: на голове высокий сугроб, словно поварской колпак, залихватски сдвинут на одно ухо. И не удивишься, если вдруг почувствуешь запах горячих пончиков.

Никифору без леса жизнь не в радость, с закрытыми глазами может вдоль и поперек пройти. Знает, где какой гриб растёт, где крупнее да слаще ягоды, где тропы звериные. Зимой по утрам тут лыжников много. Бегают, как оглашенные, видят ли они эту сказку, красоту такую? Он ближе к вечеру является, когда в лесу уже ни души. И лыжня у него своя, под широкие лыжи.

Только не тихо тут сегодня, не так, как обычно. Где‐то впереди подняли крик вороны. Болтушки. Не умеют хранить секреты, как увидят что‐то интересное, так и разнесут на весь лес. Никифор ускорил шаг…

У дома дорожки от снега расчищены, крылечко подметёно, возле окна снеговик с черными углями вместо глаз. Не ради личной забавы сделал, ради жены. Нынче почти не встаёт с постели, говорит, сил нет, умирать, мол, пора. Скатал вот бабу ей снежную, чтобы было на что из окна глядеть. Никифор, не раздеваясь, спешит прямиком в спальню.

– Маша, погляди, что я в лесу нашёл!

И достаёт из-за пазухи котёнка.

– Видать, на ёлке от ворон прятался да свалился в сугроб. До утра бы не дожил, замёрз. За что с ним так? Кто? Ведь не с неба же он упал?

Пожилая женщина вдруг улыбнулась, засияли тёмные глаза. Протянула руку, тихо произнесла:

– Может, и с неба…

Холодный розовый носишко уткнулся в тёплую ладонь.

Никифор дрова в печь сложил, бересту поджёг, присел на лавочку. Котёнок по спине на плечо взобрался, нашёл тёплое местечко, улёгся, заурчал довольно возле самого Никифорова уха. Плечо широкое, доброе, места хватает. Котёнок ласковый, сказки рассказывает.

Так с того дня и повелось. Никифор печь растопляет, кот уже на плече. Сидят, на огонь смотрят, молчат. От печки тепло разливается, дрова потрескивают, чайник закипает. Приятно в своём‐то доме, среди знакомых вещей, уютно.

А Машенька‐то моя оживилась, повеселела, думает Никифор. С котёнком разговаривает, голубит, улыбается. Тимошкой зовёт. На днях чаю из шиповника попросила, а вчера с кровати поднялась. Ножки-ручки тоненькие, как палочки, сама едва не просвечивает, а до стола дошла. Молока чашку выпила и котёнка не обделила.

У Никифора от радости сердцу в груди тесно и петь хочется. А ещё хочется сделать что‐нибудь большое, доброе и прекрасное, чтобы всем вокруг тоже стало хорошо…

Два года спустя

Осень выдалась на загляденье. Тёплая, сухая, нежная. Раскрасила яркими красками листья на деревьях – в утешение людям. Красные, рыжие, жёлтые. Ветер дунет, сорвёт – листья порхают и кружатся в воздухе, искрясь на солнце. Они никуда не торопятся, им лишь бы побыть в воздухе подольше, полетать. Пока мороз не дотянулся своими ледяными пальцами.

Днём работы по дому хватает, а вечером – отдых. Маша вторую пару носков вяжет. Первая – для мужа, уже готова. Вторая – для себя. Это хорошо. Значит, к зиме человек готовится, жить планирует. То, что не сказано словами, видно по делам. Если человек тебе дорог, можно и без слов кое-что понимать.

Сегодня вот хлебушко свой испекли, не чета магазинному. Мягкий, духмяный. Намажешь тёплую краюху маслом, оно плавится, стекает янтарной каплей. Вкуснее пирожных.

Перед сном Никифор выходит на крылечко. Все звуки тьмой приглушены, улицы пустые. Тимошка тут как тут. Большой, сытый, шерсть блестит, глаза зелёные. Что за порода? Не важно, лишь бы человек был хороший. Привалится к Никифору тёплым боком, мурлыкает, смотрит в чёрное небо. Туда, где светится крошечный огонёк одной далёкой, но очень знакомой звезды.

Деревня засыпает… И тихо так, что тише быть не может…

Сухарь

Хозяин умер весной. Старый дом оказался никому не нужен, стоял понурый, тоскливо глядя запылёнными окнами на окружающий мир.

Никто не замечал, что иногда, по вечерам, в окне появляется лохматая голова и провожает проходящих мимо людей желтыми грустными глазами.

Домовой всё лето жил в опустевшем доме, скучал, вспоминал своего старенького молчаливого хозяина. Неслышно ходил по комнатам, поправлял плюшевое покрывало на диване, расплетал косички из шёлковых кистей скатерти, которые сам же когда‐то и заплёл. Протирал от пыли на зеркале маленькое оконце, смотрелся в него, показывал отражению язык, причёсывал хозяйской расчёской лохматую шевелюру. Пылинки попадали в нос, Домовой чихал в свои маленькие тёплые ладошки и смеялся.

Ночью выходил во двор посмотреть на луну и подышать воздухом, наполненным ароматом трав. Осторожно срывал одуванчик, а потом дул на него изо всех силёнок и, счастливо улыбаясь, смотрел, как ветер уносит вдаль лёгкие пушинки.

Когда становилось совсем одиноко, Домовой забирался по лесенке на чердак. Там пахло старинными книгами и сушёной травой. В свете солнечных лучей, проникающих через маленькое окошко, кружились под неслышимую музыку серебристые пылинки. А ещё там жила пожилая мышь Августина. Наверное, ей было не меньше тысячи лет. Она плохо слышала, носила пенсне и всё время куталась в шерстяную шаль. Была чрезвычайно добра и приветлива, угощала гостя разноцветными леденцами монпансье из жестяной банки и рассказывала интересные истории.

Но больше всего Домового влекла коробка с ёлочными игрушками. Настоящие несметные сокровища! Они переливались, искрились, ослепительно блистали и радовали. Хрустальные домики с заснеженной крышей, ледяные сосульки, яркие шары, пряничные рыбки, золотые жар-птицы. Стеклянные бусы, сверкающая мишура, снежинки. Были здесь и очаровательные фигурки из ваты. Домовой осторожно брал в руки хрупкие украшения, долго разглядывал, ахал, улыбался, любовался, а потом осторожно укладывал обратно. Закрывал коробку, прощался с Августиной и спускался с чердака вниз, прихватив с собой потрепанную книгу сказок с картинками, чтобы полистать на досуге.

Осенью, когда стало холодать, сметал себе из старого пледа что‐то наподобие пальто, обмотал шею толстым колючим шарфом и сидел так на холодной печке. Грыз сахарок, который обнаружил в сахарнице с отбитой ручкой, вспоминал, как хозяин жарко натапливал эту печь зимними вечерами, как приятно булькали в голубой кастрюльке наваристые щи, как вкусно пах свежезаваренный чай в большом, с сиреневыми ирисами, чайнике.

Хозяин не завёл себе ни собачку, ни кота, и Домовой сожалел об этом: сейчас бы можно было прижаться к тёплому и живому и пожаловаться на жизнь…

* * *

Эльзу Францевну никто не любил. Бывшая учительница немецкого языка, двадцать лет на пенсии.

– Сухарь, – говорили про неё, и этим всё сказано.

Одинокая, необщительная, ни в гости сходить, ни к себе позвать. Всего и добра от неё – летом цветы. Люди полезное сажают, картошку да капусту, а у этой – цветочки.

Соседи осуждают и посмеиваются, но, проходя мимо зарослей живых роз, любуются. Ни у кого больше таких во всей деревне нет.

Сама Эльза за своими красавицами как за детками ухаживает, подкармливает, поливает, от холода укрывает, даже вроде как разговаривает с ними.

Ну конечно, за кем ещё одинокому Сухарю ухаживать, семьи‐то не нажила. Больно уж вся из себя важная.

…В начале декабря начались снегопады. То с метелью, то без. В кою пору сугробы выше колена намело. Таким вот холодным да поздним вечером Эльза Францевна возвращалась домой, приехав из города последней электричкой. В сумке кое‐какие продукты, отрезы тканей да пряжа для вязания.

Искрился под луной снег, в домах светились жёлтым окна, из печных труб струился дымок. Но были и пустые, нежилые домишки, окна которых уже навряд ли когда‐нибудь засветятся или откроются, чтобы впустить тёплый весенний воздух. Люди уезжали поближе к цивилизации. В деревне ни школы, ни больницы.