Чем пахнет счастье

Казалось, эта зима никогда не кончится. Колючий снег без оглядки устремлялся в объятия сурового, тоскливо завывающего ветра, долго кружился вокруг домов непроглядной позёмкой, а потом опадал, засыпая всё вокруг. Устилал землю, крыши, душу, залетал в сны и погружал мир в молчание. Лишь нахохленные вороны громкими хриплыми криками время от времени нарушали студёное безмолвие.

Зима деревне шла. Белые одежды скрывали недостатки, сглаживали неровности и превращали дома в сказочные жилища хоббитов: из сугробов виднелись лишь окошки, двери и печные трубы, из которых струился седой дымок. Жизнь в этом довольно замкнутом маленьком мирке всегда текла спокойно и размеренно, а с приходом зимы так и вовсе замирала.

Но чем холоднее и беспросветнее было снаружи, тем уютнее казались свет и тепло в доме Мари.

Иногда, разглядывая морозный узор на окне, она задавалась вопросом, какое же время года ей больше всего нравится? И после некоторых размышлений приходила к выводу, что любит все одинаково. В каждом из них есть своя прелесть, своё величие, неповторимость, свои краски, моменты для безмятежного любования и счастья. И зима в этом смысле ничем не хуже весны или осени. Особенно такая: с огромными снежными шапками на крышах домов, с чудесным Рождеством, с обретённым в душе миром и покоем. И потому Мари была рада жить в месте, где бывает зима.

Она давала ей законное право уединиться в четырёх стенах, погрузиться в атмосферу уюта, тепла, гармонии и любви к тому, что её окружало в этом старом, со вкусом сахара, кофе и книг, доме: такой же старый медный колокольчик над зелёной дверью, изящная козетка в прихожей, печь с потрескивающими в жарком оранжевом пламени ольховыми поленьями, скрип половиц, оживающих в тепле, толстый рыжий кот Август, лимонное деревце и даже живущая в кладовой пожилая мышь Клавдия.

Мари любила окна дома и вид из них. Из того, что в спальне, был виден пруд, в тёплое время года утопающий в желтых ирисах и населённый болтливыми лягушками. Из того, что в кухне, – несколько соседних домов и дорога, уходящая в луга. Из окна гостиной – дворик, где летом она пила чай по утрам.

Мари любила тиканье часов, и потому они были в каждой комнате – либо настенные, либо настольные. Не сказать, что она неустанно следила за течением времени, просто ритмичное тик-так успокаивало, навевало умиротворение и приводило в порядок мысли.

Она любила читать, сидя в старомодном выцветшем кресле, печь шоколадные пряники и пить на ночь глядя тёплое молоко. Обожала свою работу почтальоном и велосипедные прогулки по ромашковым лугам. Радовалась, когда солнце вливалось сквозь окна в комнаты, в этом свете они выглядели ещё уютнее и симпатичнее. Пела, когда хотелось выпустить из души наружу музыку.

В этом доме Мари всегда было комфортно и хорошо. Его обитатели: и мышь, и кот Август, и лимонное деревце – были ей рады и по-своему, как могли, любили. Во всяком случае, жалкой и одинокой она себя не чувствовала. Хотя именно такое впечатление создавалось у окружающих и вызывало нервную обеспокоенность у тётушки Алисии. Странно, что эта обеспокоенность не возникла у неё семнадцать лет назад, когда родители Мари оба разом погибли в горах во время оползня.

Тогда пятилетнюю девочку взяла к себе и воспитала бабушка. Научила готовить, шить, любить всё живое и этот дом. Ненавязчиво, но к месту делилась своей уникальной мудростью и советами.

– Всё, что нужно в жизни, – это прожить её без сожалений, – приговаривала она, выкидывая сгоревший пирог в помойное ведро.

Бабушка никогда не запрещала своей маленькой внучке фантазировать, и Мари, поощряемая её вниманием, с течением времени напридумывала целую кучу историй о добрых жителях сказочного городка. О пекаре, выпекающем вкусный хлеб; о белошвейке, шьющей кружевные платья; о шоколаднице, которая варит густое ароматное лакомство в большом чане, о докторе, излечивающем все болезни полезными леденцами, и ещё о многих-многих других. У бабушки всегда находилось время выслушать внучку, что бы она ни делала. А она всегда что‐то делала.

К концу жизни старушка стала быстро слабеть и часто говорила:

– Я устала от своей бесконечности.

Мари каждое утро помогала ей умыться, одеться, кормила, вечером – тоже. Иногда, перед тем как заснуть, бабушка успевала сказать:

– Хорошо, что мир хоть ненадолго может перестать вращаться. Это примиряет меня с чередой неизбежностей.

Она уже не могла выходить за порог дома, но ещё с удовольствием разглядывала заоконный мир. Зимой говорила, что снег – это Божье одеяло, а про лето – благодать Господня.

Перед сном Мари молилась только о здоровье бабушки, но потом подумала и стала благодарить Всевышнего за каждый прожитый рядом с нею день. Это были те самые прекрасные, наполненные любовью дни, за которые она бы не раздумывая отдала несколько лет.

К сожалению, жизнь ни для кого не останавливается. Бабушки не стало больше года назад, но Мари до сих пор не могла это принять. Всё казалось, что вот-вот услышит её голос, шаги, увидит её улыбку и глаза, излучающие любовь, ощутит прикосновение ласковых рук. Печаль требует времени.

Дни Мари, тихие и спокойные, были заполнены работой, домашними хлопотами, шитьём, чтением книг. Она с удовольствием проводила время на кухне, где когда‐то, в свои далёкие пять лет, испытала потрясение, узнав, что печенье пекут не эльфы, а бабушки. Здесь Мари готовила, возилась с тестом, изобретала новые рецепты. Летом заваривала земляничный чай, в холодное время варила кофе, добавляя кардамон и разные секреты. Пекла свои фирменные шоколадные пряники, а потом вручала в кулёчке вместе со свежей газетой одиноким старикам и этим согревала и радовала их сердце.

На Рождество, как и все жители деревни, украшала дом, вешала на дверь венок, зажигала свечи, оставляла под ёлкой сладкую морковку для оленей Санты. К утру морковь бесследно исчезала. Мари каждый раз готова была поверить, что угощение съели именно олени, но оставленные на месте кражи продукты жизнедеятельности Клавдии не оставляли на это надежды и портили настроение. Это было единственное незаконное деяние, которое позволяла себе пожилая мышь. Если не считать попыток откупорить бутыль с кунжутным маслом. В кладовой хранилось несколько бутылей с самым различным маслом: горчичное, виноградное, оливковое. Но Клавдию манило неповторимое кунжутное, о чём свидетельствовали царапины на пробке. Во всём остальном мышь соблюдала договоренности о совместном проживании, которые были выдвинуты ещё бабушкой, и довольствовалась горстью пшеницы в день.

Кот Август, то ли принимая участие в данном соглашении, то ли из уважения к возрасту Клавдии, никогда не пытался её съесть. Он вообще никого никогда не убивал. Соответственно, совесть его была кристально чиста, сон безмятежен и крепок, аппетит всем на зависть. Большую часть дня кот проводил на мягком плюшевом диване, время от времени подкрепляясь кусочком-другим постного мяса. Или разбавлял своё ничегонеделанье созерцанием природных красот.

Спокойное течение жизни Мари нарушалось раз в год. Тридцать первого октября тётушка Алисия, живущая в городе, отмечала День ангела, и единственная, хоть и непутёвая, по её мнению, племянница была обязана принимать в святом празднике посильное участие.

Тётушке шёл восьмой десяток лет, и этот факт она тщательно скрывала под свободным чёрным платьем из панбархата, слоем французского крема, пудры и краски для волос. Остальным гостям, сидевшим за щедро накрытым столом, было от семидесяти пяти до девяноста. Кое-кто из них был глуховат, кое-кто подслеповат, некоторые пользовались тростью, а их наряды нередко пахли нафталином. Все они до мельчайших деталей помнили прошлое, много говорили об этом, выслушивали один другого, тут же забывая то, что только что сказали. И без конца клали в свой чай сахар, думая, что ещё не клали. Они пытались создать впечатление, что их любят и что у них много близких и друзей, но выходило это слишком фальшиво и неуверенно, чтобы быть правдой.

Мари заранее заставляла себя примириться с мыслью, что придётся пробыть на этом вечере, что она просто должна это сделать и выдержать, как бы трудно и грустно это ни было. Сидя между тётушкой, благоухающей свежими нотами японской вишни, и каким‐нибудь пожилым джентльменом, которому, наверное, было не меньше тысячи лет, она чувствовала себя на этом празднике лишней, тосковала по своему дому и мечтала, чтобы этот вечер поскорее кончился.

К двадцати часам со всеми блюдами меню и тортом обычно было покончено. Уставшие от переизбытка еды, вина и эмоций гости разъезжались по своим тихим пыльным обителям.

Мари убирала со стола и мыла посуду. Алисия протирала фарфор и серебро накрахмаленным полотенцем и аккуратно расставляла на полках, всё непременно по размеру и по цвету. Между делом и с самыми добрыми намерениями информируя непутёвую племянницу о том, что сидящий сегодня справа от неё джентльмен уже четыре года как вдовец.

– Почему ты не выходишь замуж? – Тётушка бесцеремонно вторгалась в личную жизнь Мари.

– Видимо, не хватает времени.

– Ты молодая девушка, а живёшь, как одинокая старая дева. Твоя жизнь безвозвратно проходит мимо.

– Я не одинока. У меня есть кот.

– Боже правый, где твой здравый смысл?

– Не спрашивай об этом у Бога. Ему не до меня. У него есть дела поважнее.

– Больше не говори мне таких вещей! Лучше присмотрись к Эдварду. Современные молодые люди совершенно не умеют строить прочные долгие отношения, а на него всегда можно положиться. Он порядочный и состоятельный человек.

– Этим он меня и раздражает.

– Просто шекспировская трагедия какая‐то! Слишком тяжело думать о возвышенном на кухне. Мне надо выпить бренди!

– Ах, тётушка, не в каждой истории нужно искать трагедию, – говорила Мари, открывая шкафчик, в котором Алисия хранила травяные бальзамы на все случаи жизни. Они помогали ей справиться со склерозом, давлением и малокровием, продляли молодость и долголетие. Но когда дело доходило до шекспировских трагедий, бальзамы были бессильны.

– Но даже если они там есть, это не повод так нервничать, – продолжала Мари, доставая с полки хрустальный флакон и десертную серебряную ложечку, которой дозировался бренди. – Пять хватит?

– Семь!

– Пять, и ни ложки более! Достаточно, чтобы справиться с волнением.

– Ты со своим котом выбила меня из колеи.

– Моя бабушка в таких случаях пила имбирный чай с сахаром. Он возвращал ей лёгкость бытия.

– С тобой не поспоришь. Ты сумеешь уговорить и норку отдать свой мех. Хорошо, пять. А лучше шесть.

Мари отсчитывала золотистую жидкость, ставила флакон обратно в шкаф, уводила притихшую тётушку в спальню, укладывала в постель, целовала в напудренную щёку. Оставив гореть ночник, закрывала за собой дверь, наводила в квартире первозданный порядок.