Натюрморт

Однажды побывав в этой очаровательной деревушке, я влюбилась в неё всем сердцем и решила остаться здесь навсегда. Небольшие зелёные дворики с подстриженными лужайками; завёрнутые в заросли плетистых роз хорошенькие, словно пряничные домики, уютные коттеджи; витающая в воздухе нежная сладость жасмина и наличие тенистых местечек на улочках, куда путь солнцу преграждала пышная листва раскидистых дубов. Всего час пути из города на личном стареньком авто, и ты дома. Вдали от выхлопных газов, шума, давки, стрессов. И хотя мой дом – всего лишь крошечная съёмная комнатка, это совершенно не влияет на мою влюблённость. Каждое утро просыпаюсь и чувствую, что я счастлива. Даже несмотря на то, что моя квартирная хозяйка Луиза помешана на чистоте и экологии.

Своей причёской, зрелым возрастом, тонким английским юмором и потрясающей выдержкой Луиза напоминает миссис Хадсон с Бейкер-стрит. Она любит возиться на кухне, по любому поводу заваривать чай, повсюду вытирать невидимую пыль, читать рассказы о несуразном, но обаятельном католическом священнике Брауне.

Луиза – тот человек, который никогда не вручает поздравительные открытки лично, даже если адресат – сосед, живущий через дорогу. Она всегда посылает их по почте, считая, что обнаружить красивую открытку в почтовом ящике человеку намного приятнее и радостнее, чем принять её из чьих‐то рук. Я – не исключение, хотя и живём мы в одном доме.

Ещё она чрезвычайно гордится картиной одного известного художника, которую унаследовала после смерти отца, водившего дружбу с автором. Натюрморт с овощами в золочёной раме висит на самом видном месте в гостиной и, со слов Луизы, стоит приличных денег.

Плюс ко всему вышесказанному она до предела лаконична в общении. Луиза настолько немногословна, что однажды, более года назад, поссорившись со своей соседкой Оливией, умудрилась не проронить за всё это время в её адрес ни словечка. Ни хорошего, ни плохого. Хотя раньше, как я слышала, они очень дружили. Что послужило причиной ссоры? Всего лишь разница во взглядах на составные какого‐то старинного пирога, который две женщины решили испечь вместе на Рождество. Не зря говорят: двум хозяйкам не место на одной кухне. То, что может быть пустяком и мелочью для одной, другой может казаться очень важным. Например, что добавить в тесто: сахарный песок или пудру? Грецкий орех или фундук?

Да, поругаться – простое дело. Сложно вернуть добрые отношения. У каждой ссоры – слишком горький вкус полыни. От него человек чахнет и болеет. И может так случиться, что он захочет всё вернуть, да опоздает.

Максимум, что позволено завести мне в своей комнатке из личного, – это два горшочка с прелестными голубыми фиалками как память о бабушке. Она обожала эти неприхотливые цветы и вилась над своим любимым «садом» каждый вечер, словно голубка над птенцами. Что‐то обрезала, рыхлила, мурлыкая под нос доброе и ласковое. Фиалки отвечали взаимностью. Распускали нежные лепесточки, расправляли плюшевые листья-юбочки. Бабушка говорила, что запах фиалки успокаивает нервозность, но не всем дано его почувствовать. Видимо, сама она его чувствовала в полной мере и оттого ни за чем не гналась, никуда не спешила и радовалась каждой минуте жизни. Мне бы так.

Я не думаю, что доставляю моей домовладелице много причин для нервных переживаний, но она их находит и стойко преодолевает.

В начале нынешнего лета Луиза вдруг принялась учить меня отличать сорняки от полезной зелени, изумляя своей невозмутимостью и самообладанием при виде вырванного с корнем её любимого кориандра в моих руках. Хотя, я уверена, она испытывала при этом настоящее огорчение.

– Что ж, – обречённо говорила Луиза, – добавлю беднягу в томатный соус.

Теперь мои воскресные утра заняты пропалыванием грядок и клумб с бородатыми ирисами – любимчиками моей домоправительницы. А вечером я навещаю свою тётушку.

Тётя Эмма – высокая 57‐летняя женщина с добрыми глазами, всепонимающая и мудрая. Я души в ней не чаю. Она хозяйка одной маленькой таверны и трёх в меру упитанных чёрных котов. За удивительный ум и безмятежную неспешность котам присвоены имена известных философов: Платон, Сократ и Фома. На шее каждого висит крошечный золотой колокольчик, который чуть слышно динь-динькает при малейшем движении. В основном мелодичный перезвон можно услышать во время завтрака или ужина их флегматичных хозяев, так как в остальное время суток коты предпочитают – я в этом уверена – спать. Но Эмма считает, что между приёмами пищи её питомцы размышляют о вечных вопросах мироздания, а свои зелёные глаза прикрывают лишь для того, чтобы ничто не отвлекало их от этого важного процесса.

Зимой тётушкина по-домашнему уютная таверна славится ароматным наваристым супом с лимоном, оливками и копчёными колбасками. Впрочем, прилагающиеся к нему миниатюрные тающие во рту пирожки с разнообразной начинкой ценятся посетителями не меньше. С приходом же весны здесь отбоя нет от желающих попробовать необыкновенный мармелад из ревеня, который Эмма варит самолично, добавляя корешок имбиря, мяту или цедру апельсина. А ещё здесь готовят чай на все случаи жизни. Для любого настроения. Ежевичный, мандариновый, клубничный… Я люблю согревающий малиновый и столик у окна. Чтобы видеть, как крутится мир.

Эмма приносит тарелку с ломтиками жаренных в тростниковом сахаре абрикосов, присаживается рядом, и мы говорим обо всём на свете…

Сегодня, прощаясь, я обнимаю тётушку и сообщаю о том, что уезжаю на несколько месяцев в командировку. Прошу передать привет её мужу, большому любителю строить скворечники и наблюдать за жизнью птиц. И покидаю таверну. На крыльце три греющихся в закатных лучах солнца щекастых философа царственным кивком головы позволяют мне почесать их за ухом. Ухожу, прижимая к себе бумажный кулёк с горячими тако.

По пути к дому обгоняю престарелую семейную пару. Обоим за девяносто, представляете? Прогуливаются по улице, крепко держась за руки. Этим показывая миру: мы вместе, и нам не страшно. Мы всегда поддержим и защитим друг друга. Такие пары, наверное, не страдали от измен и горьких унижений? Мысленно желаю им удачи и ускоряю шаг: мне ещё нужно собрать чемодан…

…Возвращаюсь, когда на дворе уже хозяйничает зима. Открывая знакомую калитку и глядя на домик с красной черепичной крышей, понимаю, как сильно скучала. Переступаю порог. В воздухе витают запахи чеснока, зелени, запечённой курицы и чего‐то с корицей.

На пустой стене гостиной, где раньше висела картина, пляшут пятнышки света от солнечных лучей.

– Привет, я приехала! Луиза, ты дома? – обеспокоенно зову я. – Луиза!

– Я и в первый раз слышала! – ворчит Луиза, появляясь из гардеробной.

– Что случилось с картиной? Тебя обокрали?

– Глупости какие! Я её продала, чтобы купить пианино.

– Святые угодники! Ты играешь на пианино?

– Не я. Сейчас пообедаем, а потом всё тебе расскажу. У меня курица в сливочном соусе и ячменные булочки с изюмом.

Через час я узнаю историю, потрясшую меня до глубины души.

У нашей соседки Оливии обнаружили опухоль. Злокачественную. Прооперировали. Она и до болезни была худенькой, но из клиники вернулась почти прозрачной и совсем слабенькой. Луиза, забыв старые обиды, окружила подругу заботой и вниманием, но Оливия теряла желание жить. И более стойкие сдаются у последней черты, разве можно упрекнуть в этом одинокую пожилую женщину?

К счастью, нам всем позволено мечтать. И в один из дней Оливия заговорила о том, что в молодости отлично играла на пианино.

– Как бы мне хотелось напоследок коснуться клавиш, – сказала она. – Музыка всегда служила мне утешением и облегчала страдания. Как ты думаешь, у Бога есть пианино?

При этих словах лицо её озарилось таким мягким, нежным светом, что Луизу осенило: нужно хвататься за эту мечту и не стоит себя сдерживать. Музыка – вот что спасёт подругу.

Да, судьба всего мира не зависит от того, жива Оливия или нет. Но судьба моего мира зависит, подумала она. Лучше быть бедной, но счастливой, чем богатой и несчастной.

Она продала свой знаменитый натюрморт и купила пианино. И это было не просто пианино, а что‐то более драгоценное, чем то, что можно купить за деньги.

…Жизнь всегда можно начать заново. Каждый день жить ради чего‐то. Уметь бросать вызов судьбе и не думать о том, что скоро умрёшь, даже если тебе вынесли смертный приговор.

Оливия жива и живёт ради музыки. Каждый день поднимается, принимает холодный душ, готовит на завтрак омлет, читает свежую газету, проходит три километра в любую погоду для того, чтобы потом играть на пианино. Играет – чтобы жить. Живёт – чтобы играть. Искусство всегда спасало.

Седая худенькая женщина бережно и ласково касается тонкими пальчиками клавиш инструмента, извлекая волшебные звуки. Иногда она играет и плачет. От чувства радости, от благодарности, от счастья. Но вряд ли замечает это сама.

Её чудесные мелодии поднимают всё лучшее, что есть в моей душе, срывая замки. Трогают сердце. Они – откровение, мудрость и философия. Восход солнца, море, нежность, страсть, любовь. Дыхание Бога. Эликсир для души и тела.

В мире многое меняется, думаю я, слушая игру Оливии, но одно правило остаётся неизменным – не причиняй другим страданий, причиняй добро. Во все времена жизнь держалась и будет держаться лишь на добрых делах.

Медведь

На блошином рынке она, конечно, и раньше бывала, но исключительно в роли зрителя. Заходила время от времени полюбоваться антикварным фарфором. Чайнички, сахарницы, молочники, блюдца. Золотые, сверкающие в солнечном свете ободки, ручная роспись, чудные узоры. Изящество, достойное витрин Эрмитажа. От такой красоты радовалась и улыбалась душа. Хотелось бы подержать в руках эту невесомую прелесть, но боялась уронить: с годами приходит мудрость, но никак не ловкость.

Другими маленькими и, что самое главное, бесплатными удовольствиями были прогулки в парке, где росли столетние вязы и до поздней осени цвели прелестные клематисы, и еженедельное посещение библиотеки. Она обожала славные детективные истории Агаты Кристи и Гилберта Честертона. И так она жила и дышала и позволяла себе быть счастливой. Но жизнь – штука непредсказуемая…

Пропал кошелёк, а с ним и вся только что полученная небольшая пенсия. Может, украли в метро, а может, сама обронила. Вдвоём с кошкой продержались дней десять благодаря скромным продуктовым запасам. Незначительные сбережения ушли на оплату коммунальных услуг. Остались сахар, заварка и пачка печенья. Постаравшись, она, наверное, смогла бы протянуть на этом до следующей пенсии. Но вот кошка…

Просить у кого‐то взаймы? Стыдно и унизительно. Никогда не просила и сейчас не станет. Выкрутится. Например, что‐нибудь продаст. Сделает непроницаемое лицо, стиснет губы, как застёжки кошелька, и пойдёт. Ради кошки. Ради себя не пошла бы.

Она внимательно осмотрела свою тесную квартирку. Здесь было всё, с чем она жила и старела. Но всё это имело только личную ценность как память о счастливых и светлых моментах жизни. Малиновая скатерть с кистями, настольная лампа на ажурной керамической ножке, пара венских стульев и даже герань на окне – всё это осталось ещё от матери и было слишком значимо и дорого для души. Тогда, может быть, медведь?

Медведя она купила сама много лет назад. Увидела в магазине среди других игрушек и влюбилась. Потратила на него всю премию, отложив покупку нового пальто до весны. И никогда не жалела. Медведь был чудесного шоколадного цвета из шерстяного плюша. Мягкий и тёплый, с голубым бантом на шее. Он тихо сидел на комоде, покрытом ажурной салфеткой, скрашивая своим присутствием её одинокую жизнь. Его можно было обнять, поцеловать в пластмассовый чёрный нос, заглянуть в блестящие круглые глаза, поделиться своими горестями и радостями, что она и делала, пока в её квартиру через открытую форточку не запрыгнула кошка.

Ей как‐то сказали, что у неё короткая линия жизни, и она никогда не заводила домашних животных. Кошка, видимо, понятия не имела о недостаточной длине её линий и потому счастливо и безмятежно жила с ней вот уже восемь лет, выслушивая короткие монологи о ценах на крупу и несоответствии погоды официальным прогнозам.

Решение было принято, и на следующий день она уже стояла на том самом блошином рынке, прижимая к себе медведя. Рядом топталась женщина в элегантном сером пальто с чуть пожелтевшим от времени песцовым воротником, с картиной в руках. Может, сама написала, а может, известный художник, чего только люди ни продают. Она в этом не разбиралась.

В воздухе кружились снежинки, дыхание вырывалось изо рта белым морозным паром. Мимо сновали покупатели и просто любопытные прохожие. Некоторые улыбались и, показывая на медведя, говорили:

– Ой, какой хорошенький!

А она всё крепче сжимала его в объятиях, вдруг осознав, что можно и лицо сделать равнодушным, и губы стиснуть, а вот сердце не обманешь и не заставишь молчать. И оно ноет и болит от того, что она хочет продать друга. Беззащитного, молчаливого, верного друга. Ему могут причинить боль, оторвать лапу или ухо. Как она будет жить дальше, зная, что такое может случиться? Он же всё чувствует. Слышит и видит. И он уже, наверное, совсем замёрз. Лучше бы лампу принесла.

Она посадила медведя в сумку, закутав в старый шерстяной платок, оставив снаружи шоколадного цвета голову – так ему будет теплее. Поцеловала в мягкую макушку. Стряхнула с ушей и носа холодные снежинки. Женщина в сером пальто это заметила, но не подала виду. Заговорила с покупателем, интересующимся картиной. Мужчина достал увесистое портмоне и стал отсчитывать красно-коричневые купюры…

Она отвела глаза и даже отвернулась – что ей чужие деньги? Домой пора. И вдруг услышала:

– Сколько стоит ваш медведь?

Она вздрогнула, обернулась. Это женщина, что продавала картину. Еле разомкнув замёрзшие губы, тихо ответила:

– Простите, он не продаётся.

– Ну и правильно! – Женщина счастливо засмеялась, наклонилась над сумкой, потрепала медведя по плюшевой голове и заспешила к выходу.

Снова пошёл снег. Густой, белый, чистый. На душе, несмотря на пережитые волнения, было светло и легко. Необъяснимое умиротворение и спокойствие заполнили сердце. Войдя в прихожую, сняла пальто и ботики, расстегнула на сумке молнию.

– Вот мы и дома, мой хороший. Устал? Замёрз? Сейчас согреешься, всё будет хорошо, – приговаривала она.

Аккуратно достав медведя, понесла в комнату, на ходу разматывая старый платок. Что‐то упало на пол. Когда разглядела, окружающая действительность расплылась от навернувшихся слёз. Это была денежная купюра, дающая возможность спокойно дожить до следующей пенсии. Ей и её кошке.

Он слишком громко смеялся

Иногда она смотрела на него и думала: он слишком громко смеётся. Вовсе необязательно так оглушительно хохотать, не так уж эта шутка и смешна. Достаточно было бы просто улыбнуться. Она осуждающе поджимала губы и переводила взгляд на дюреровского зайца, что висел на стене, как раз напротив кресла, в котором она любила читать «Образы Италии» или «Чарующее безумие». Заяц, как всегда, был грациозен, строг и, в отличие от неё, не испытывал негативных эмоций. Или умело скрывал их.

Так же шумно он пил чай. Неприлично шумно. Как будто один в доме. Но ведь есть я, думала она, и мне неприятно слышать эти звуки. Это швырканье. А он, как назло, очень любил чай. И терпеливо и долго, по всем правилам заваривал его, добавляя пряные травы и бережно укутывая фарфоровый заварник в льняное полотенце. Потом смотрел на часы и говорил:

– Пора.

И пил свой правильный чай, ахая, вздыхая и прихлёбывая из большой кружки. Слишком шумно.

– Есть же чашки, Боря, зачем пить из кружки?

– Вкуснее.

Он разговаривал во сне. Это её бесило и выводило из себя. Она просыпалась, уходила на диван вдвоём с одеялом, плотно закрыв дверь в спальню. Но продолжала прислушиваться к его неразборчивому бормотанию. Приходилось принимать снотворное. Конечно, самое лёгкое, чтобы не навредить здоровью. Утром она принималась пристально разглядывать в зеркале своё лицо: от недосыпания и стресса, как известно, могло наступить преждевременное старение кожи. Но, видимо, благодаря генетике не наступало.

Он не ходил с ней в театр и в филармонию. Говорил, что скучно. Невежа. Разве может быть скучен божественный «Сон в летнюю ночь» Мендельсона? Или концерт для скрипки с оркестром номер два Никколо Паганини? А если в кои‐то веки он соглашался сопроводить её, то сидел рядом и маялся. Откровенно. Не пытаясь завуалировать свою маету и скуку. Равнодушно следя за действом на сцене, оставаясь глухим к звучанию скрипки.

Иногда он жарил себе на завтрак яичницу. С салом и луком. Обжаривал на сковородке кусочки сала до хрустящести, лук – до мягкости, разбивал три яйца. Посыпал готовое блюдо молотым перцем и свежей зеленью.

– Отличное начало дня, тру-ля-ля! – напевал он.

Её тошнило. Она говорила:

– Бог ты мой!

Прикрывая одной рукой нос от лишённых изысканности запахов, другой открывала форточку и орошала воздух квартиры «Яблоневым цветом» или «Свежестью дождя». И страдала. От того, что он игнорирует её тыквенный пудинг и полезные гречневые котлеты.

Как меня угораздило выйти за этого необразованного, не разбирающегося в искусстве мужлана, думала она, сидя в уютном дачном домике, построенном этим самым мужланом. Наблюдая из окна за тем, как он, утирая рукавом рубахи потное лицо, вскапывает клумбу для её любимых пионов Дюшес де Немур. Или колет дрова для бани, сложенной его умелыми, привыкшими к физическому труду руками. Баню она любила: горячий пар тонизировал и разглаживал морщинки на лице лучше дорогих кремов.

Так она жила, осуждая и презирая каждый его шаг, каждое действо, каждый вздох. Наблюдая, как время оставляет на нём свои следы. Морщась и мирясь с его шумными чаепитиями, громким смехом и ещё много с чем. Вздыхая, закатывая глаза, поджимая губы, орошая воздух освежителями. Ей казалось, что она ужасно неустроенна, несчастна и одинока. Бедняжка…

Его не стало внезапно, на исходе осени. Слишком неожиданно. Она не успела ничего сделать. Скорая тоже. Последующие события повергли её в самый настоящий шок.

Десятки людей пришли попрощаться с человеком, который был её мужем. Коллеги, соседи, друзья, родня и просто знакомые. Они искренне, со слезами на глазах, говорили о том, каким он был замечательным человеком. Добрым, отзывчивым, умеющим выслушать, поддержать, дать дельный совет, пошутить. Он и сам заразительно, от всей души смеялся.

На поминках в кафе она не притронулась ни к горячему, ни к салату, лишь пригубила водки. Жадно слушала потрясающие истории о том, кого она много лет презирала. Про его золотые руки, эрудированность, человечность и его жизнелюбие. Слушала и потрясённо молчала…

Она позвонила после девятого дня. Растерянным голосом произнесла:

– Маша, оказывается, он был хорошим.

– Кто?