IV

1962 год

Спутник-7

Черт.

Черт.

Черт.

Вот что значит заиграться, попутать берега. Десять лет чувствовать опьяняющую безнаказанность, делить успехи с любимым человеком, а потеряв этого человека, начать совершать ошибки. Теперь арест – дело времени. Но мы не закончили! В лаборатории работал не один десяток псевдоврачей, которые прекрасно устроились тут даже после Нюрнберга.

Тем более после Нюрнберга.

Они работали, получали деньги, строили планы, скрещивались между собой, уезжали из агломерации, возвращались, приводили с собой новых жен и мужей, незаконных и законных детей. Мы не успевали следить за этим почкованием, но скрупулезно вели хронологию. Фиксировали цели.

Эти твари недостойны жизни. Они не должны существовать. Они не имеют права дышать. Они, их дети, внуки, правнуки, братья, сестры. Кары правосудия не последовало, небесная – слишком мала для того зла, которое они совершили.

Все поколения. Выжечь, как прошлогоднюю листву. Без возможности восстановления.

Мне с грустью вспоминались моменты, когда все планировали вдвоем. Каждый «несчастный случай» в лаборатории и городе был продуман до деталей. Пару раз удалось подстроить мнимый отъезд жертв и скрыть тела в густом ельнике близ Спутника-7. Пару раз смогли имитировать инфаркт или инсульт. Мы перебирали инструменты, пользуясь доступом в лаборатории.

Мы были всесильны. Но не испытывали радости. Лишь мрачное удовлетворение. У нас появился свой ребенок – и стало сложнее. Ребенок не входил в планы, но сразу после Процесса мы сказали друг другу, что должны привести в свет того, кто в случае чего продолжит наше дело.

И оказались правы. Лишившись поддержки, немудрено наломать дров. Именно это и произошло. Неосторожные убийства должны были рано или поздно вывести на меня. Следовало все изменить – перекрыть следствию кислород, остаться в тени.

В голове медленно созревал план. Мне доверили важный проект, и мне удалось придумать, как его завалить. После такого краха в многомиллионном испытании немудрено покончить с собой. На это никто не обратит внимания. Ведь правда?

Я услышал тонкий детский голосок. Ребенок. Наше дитя. Потерять сначала одного родителя, потом другого. И продолжить великую миссию, но без ошибок – возможно ли это? Но при взгляде в эти слишком взрослые и слишком холодные глаза сомнения улетучились: это наш ребенок, наша кровь.

Некоторое время спустя

Держа пистолет в руке, я смотрел в глаза собственному ребенку, не чувствуя ничего, кроме усталости и горечи – не успели, не закончили. Произнося последнее наставление и нажимая на курок, я вдруг подумал о том, что именно сейчас, именно этими действиями закладывая именно такую травму, я делаю невозможное: создаю существо, у которого не будет якорей, ограничений, блоков. У которого нет нашей боли, но есть наш огонь.

Оно лишено всех слабостей обычного человека.

Это существо всесильно.

И за миг до того, как пуля прошила череп, я улыбнулся. Своему ребенку. В последний раз.

«Никому никогда не доверяй. Научись влиять на людей. Строй свою империю. Не ищи счастья, а ищи власть. И не дели ее ни с кем».

V

1962 год

– Здоровы?

Габриэла с недоверием посмотрела на врача, который раскладывал перед ней результаты анализов.

– Здоровы, – кивнул он седой головой. Такой же изрезанный, израненный войной, как и все люди, чудом выжившие. Все его ровесники. Профессионал. Лучший из тех, до кого удалось дотянуться.

– Но… – Дэвид помолчал, подбирая слова.

Врач бросил на него осторожный взгляд поверх очков, и муж сжал холодные пальцы Габи в бесплодной попытке передать ей часть своего тепла, силы и уверенности.

– Но почему?

– Слишком много стресса, слишком много мыслей, смею предположить, – после паузы отозвался доктор. – Вы работаете в больнице. Если хотите изменить свою жизнь, попробуйте поменять профессию. Чем бы вы хотели заниматься?

Из глаз Габриэлы брызнула жгучая влага. Она зажмурилась. Этот мужчина, сам того не зная, вспорол самую больную, самую старую рану.

– До войны Габриэла занималась музыкой, – вдруг заговорил Дэвид. – Играла на скрипке. Ей было восемь, когда…

– И после концлагерей рожают, если не подвергались стерилизации! – с неожиданной жесткостью проговорил врач. – Я дам вам контакт знакомого специалиста. Его зовут Луи-Мишель Бальмон. Он учился у Фрейда, посвятил себя психоанализу. В тридцатые уехал в Штаты и вот недавно вернулся и обосновался в Марселе. Поговорите с ним. Я не психоаналитик, но думаю, что все дело в голове.

– Пытаетесь сказать – я не хочу ребенка?! – вскрикнула Габриэла. Дэвид сильнее сжал ее руку, успокаивая. – Очень хочу, – уже не обращая внимания на слезы, продолжила она. – Больше жизни хочу. Но я дала слово помогать людям.

– Чтобы помочь кому-то другому, начните с себя. И не мне вам рассказывать о животворящей силе музыки. Если вы скрипачка, если вы играли, вернитесь к себе, Габриэла. Хотя бы попробуйте.

– Милая, я смогу нас прокормить, – чуть слышно сказал Дэвид. – Возьму еще один проект, поговорю с Нахманом.

– Я встречусь с этим вашим Бальмоном, – заявила она без паузы. – Но только потому, что вы не смогли помочь.

Доктор развел руками.

– Вы совершенно здоровы. Физически. На удивление – с учетом того, что вам пришлось пережить.

Габриэла вскочила.

– Они никогда не истязали мое тело так, как это делали в других лагерях. Не подсаживали вирус, не отрезали ноги, не стерилизовали, не делали ничего из тех ужасов, которые так любят обсуждать в кулуарах. Это была лаборатория другого толка. Знаете, чего они хотели?

– Габи…

– Помолчи, Дэвид. Если Нюрнберг не соизволил коснуться темы Объекта, не значит, что его не было. Так вот, доктор. Они искали способ через гипноз и манипуляции, через психологические эксперименты, депривацию и терапию научить человека не чувствовать. Чтобы сделать из него идеальный инструмент. А на самом деле искали способ создания социопатов в лабораторных условиях.

– Получилось?

– Ну, я же люблю своего мужа, – с неожиданной холодностью парировала она, положив пальцы на плечо так и не поднявшегося Дэвида. – Значит, не получилось.

– Или наоборот, – пробормотал себе под нос врач.

– Или наоборот. Спасибо, что уделили время.

– Габриэла?

Женщина замерла, так и не сделав шаг к двери. Слышать свое имя в устах постороннего мужчины было странно. Никто не звал ее по имени. Только Дэвид. Как будто только у мужа оставалось право прикасаться к святая святых – к той части ее души, которая не успела омертветь.

– Вы справитесь.

– Спасибо, доктор, – взял слово Дэвид, поднимаясь. – За консультацию и рекомендацию.

Некоторое время спустя

Луи-Мишель Бальмон Габриэлу покорил. Крепкий старик с черными с проседью волосами и изрезанным морщинами лицом, которое невероятным образом сохранило отпечаток благородства. Очень холодные и цепкие серые глаза смотрели странно, слишком светлые, слишком металлические. Тонкие губы сжаты в линию. Пиджак, рубашка. Брюки.

Они проговорили ровно пятьдесят минут, после чего Бальмон сообщил об окончании сессии и пригласил ее на следующую. А затем еще и еще… Слезы пришли через несколько месяцев. В некоторые встречи Габриэла не говорила – только плакала. Плакала, омывая изможденную душу. Вспоминала детство, родителей, сестру, которая была старше и которой повезло меньше, когда город перешел под управление нацистов, маму, которую утащили в Освенцим. Позже Габриэла узнала – та не прошла первичную селекцию.

Слезы.

Кто бы мог подумать, что она снова сможет плакать.

Она ездила к Бальмону каждую неделю, пользуясь льготами мужа и теми накоплениями, которые удалось собрать. А потом Спутник-7 всколыхнула новость о самоубийстве, которого никто не ждал. Один из коллег Дэвида из лаборатории застрелился на глазах у ребенка. Быстрое расследование показало – он не справился с нагрузкой. Потеряв жену, начал допускать ошибки и в итоге практически уничтожил перспективный проект.

Но это же не повод для самоубийства?

Или повод?

Стоя под проливным дождем и глядя на то, как простенький темный гроб опускают в каменную землю, Габриэла думала о том, что она всегда была в шаге от смерти. Но почему-то выживала. Благодаря Дэвиду. И себе. В тот же день ночью, плавясь под нежными и требовательными руками мужа, в очередной раз раскрываясь ему навстречу, обнажая кровавые ошметки собственной души, она поняла, что нужно делать.

На следующий день в их доме появилась скрипка.

Глава третья
Боль отрезвляет

I

Спустя 7,5 месяцев после аварии

Март 2005 года

Треверберг

На лбу выступили бисеринки пота, но Аксель упрямо шел по беговой дорожке, стараясь не обращать внимания на стреляющую во все части тела, сводящую с ума боль. Утяжелители на голенях казались неподъемными, каждый шаг давался с трудом. Бегать Грин еще не мог. Ему запретили работать с тяжелым весом. Его лишили спарринга. Оставались стрельба, дорожка, плавание и снова дорожка. Через боль, страх и навалившееся с новой силой одиночество, в котором Грин привычно черпал силу.

После того, как в команду влился Туттон, стало легче и сложнее. Николас сторонился людей, погружаясь в материалы. Грин бесился, стремясь как можно быстрее раскрыть дело, хоть и понимал, что текущее расследование не похоже на все, что было до него. Стич уехала куда-то на Ближний Восток по вызову Клиффорда.

Эдриан Клиффорд, военный, человек исключительного ума, оказался одним из руководителей Агентства – специальной организации, фокусирующейся на разведке и контразведке в тех случаях, когда требуются сверхсекретность и отсутствие аффилированности с каким-либо государством. Грин познакомился с ним почти двадцать лет назад, когда подписал контракт с Министерством обороны Треверберга, оказался в армии, а потом был переведен в засекреченный отдел быстрого реагирования. Клиффорд руководил группой из тридцати человек, разрабатывал операции, управлял всеми процессами, связанными с базой и логистикой. Очутившись на гражданке, Грин допускал мысль, что рано или поздно снова столкнется с бывшим шефом, но не сумел предсказать появление Клиффорда в конце расследования дела об убийстве Анны Перо.

Впрочем, шеф появился год назад, перевел Грина из полиции в Агентство и снова исчез. Господи, как летело время.

Еще никогда детектив, привыкший, что даже самое сложное дело не занимает у него больше нескольких месяцев, не чувствовал себя таким бесполезным.

Шаг.

Боль раскаленной лавой разлилась от правой ноги до сердца, в висках вспыхнуло.

Еще шаг. Как он до сих пор умудряется дышать? Еще.

Семь с половиной месяцев назад на него организовали покушение. Что спасло его жизнь? Бдительность Стич – непредсказуемая переменная. Экипировка – предсказуемая переменная, потому как если нападающие установили маршрут, должны были знать и то, в чем именно ездит Грин.

Вероятность два. Засада была предназначена не ему. Некоторое время назад вокруг коттеджей начали появляться натянутые лески. Местным жителям не нравятся мотоциклисты и квадроциклисты, приезжие, которые мусорят в лесах. Это уголовное дело, но никого не поймали.

Можно ли верить в подобные совпадения?

Нет.

Шаг.

Солено-горькая капля пота скатилась по щеке и коснулась уголка губ. Грин встряхнул волосами, но продолжил идти. Мышцы жгло так, будто он пробежал марафон. А он всего час прихрамывая ходил по дорожке, передвигаясь с черепашьей скоростью.

Что предшествовало покушению? Грин был во Франции, поднимал старые дела. Не без удивления обнаружил, что вся семья Перо умерла. Ее родители и брат, который был старше на несколько лет, ушли в другой мир в разное время, Анна осталась одна вскоре после замужества. Эта информация попала к нему случайно. Скорее из любопытства он решил узнать побольше о женщине, которую когда-то любил и которая год назад лишилась в Треверберге жизни и лица^[1].

Итак, он находился во Франции. Вернулся. Они проводили повторный анализ доступных дел, собирали информацию по всей Европе. Искали зацепки. Переключились на анализ суицидников.

Шаг. Еще шаг.

Он был во Франции. Вернулся. И через две недели едва не погиб. Пролежал в коме. Началось восстановление.

Шаг.

Телефон, который лежал на панели, тихонько пискнул, экран вспыхнул, оповещая о полученном сообщении. Аксель вздрогнул и выключил спортивный аппарат. Сделал несколько вздохов, чувствуя, как дрожат мышцы. Но то, как повело себя сердце, не шло ни в какое сравнение. Оно будто остановилось, из легких выбило воздух. Сосредоточенный на расследовании, Грин оказался совершенно не готов к вмешательству личного.

Теодора Рихтер

«Нам надо поговорить».

Он поставил таймер на тридцать минут, снова включил дорожку и продолжил занятие. Всколыхнувшуюся боль пришлось заблокировать так же безжалостно, как и слабость измученного травмами и нагрузками тела.

Потом. Не сейчас.

Шаг.

Теодора Рихтер

«Я продаю бизнес».

К чему ему эта информация? Она ему доверяет. От этой мысли стало неоправданно, почти незаслуженно тепло. Грин скупо улыбнулся, но тут же стер с лица улыбку. Какое он имеет право…

Теодора Рихтер

«Кажется, я все поняла».

Он отключил виброрежим и перевернул телефон экраном вниз.

Эта женщина тонко чувствовала его состояние и появлялась каждый раз, когда любое слово достигало цели. Любое. Даже ничего не значащее. Эти сообщения вроде бы не несли смысловой нагрузки. Но до Грина не сразу дошло, что на самом деле они означают. Продает бизнес?

Что?

Он спрыгнул с дорожки, чуть не взвыл от боли, но проигнорировал ее, взял телефон и набрал номер.

– Что ты сделала? – угрожающе спросил Аксель, как только Теодора ответила на звонок.

– Продала часть бизнеса, – невозмутимо отозвалась она.

– Часть?

– Почти весь.

– Господи, зачем?

Ее смех застал его врасплох. Грин ошалело замер, прижимая трубку к влажной коже и прикрыв глаза. Голова кружилась, его вело. Ноги подкашивались. Но он стоял, наклонившись вперед, опустив свободную ладонь на поручень беговой дорожки. Стоило радоваться, что этот зал предназначен только для агентов. А они бывают в штабе редко, и никто не видит его таким.

– Ну, ты мне позвонил, Аксель. Сам.

– Господи, Теодора, вы не понимаете, что рядом со мной находиться опасно?

Он выдал эту фразу на одном дыхании и замолчал. Они уже столько раз меняли «ты» на «вы» и обратно, что Аксель запутался. Рихтер не спешила говорить. Он слышал лишь ее легкое дыхание. Так и стоял, прикрыв глаза и вслушиваясь в эти звуки, как будто они могли в любой момент оборваться. А он видел уже столько смертей.

Хватит ли духу пережить еще одну?

– Это единственная причина? – глухо спросила Теодора. Веселости в ее тоне как не бывало.

«Ты не объясняешь, поэтому она не понимает, Грин», – вдруг прозвучали в голове слова Карлина. А ведь и правда. Кажется, он впервые озвучил ей эту простую мысль, такую понятную, естественную, что сам осознал ее до конца только сейчас.

В груди стало тесно.

– Давай поговорим! – вдруг взмолилась Теодора. С нее слетела ледяная маска.

Идиот. Эта женщина давно открыла ему свою слабость. Саму себя. Может, потому, что рядом не было никого другого. Или потому, что ему искренне наплевать на количество нулей на ее банковском счете. Или потому, что…

Проклятие.

– Извините… – Он ненавидел свой хриплый, уставший и злой голос. Ненавидел самого себя в этот момент, но не умел по-другому. Он разучился вести себя по-другому. – Мне нужно идти.

Но Грин не отключился. Всегда обрывал разговор, а сейчас чего-то ждал. Медленно открыл глаза и посмотрел в окно на густой лес. Штаб-квартира Агентства располагалась за городом с противоположной от Спутника-7 стороны. Ели и сосны роскошно выглядели в любое время года и позволяли спрятать от излишне любопытных глаз практически любые объекты. Удобно. Практично. Привычно.

– Знаешь, Грин… – В ее голосе прорезался металл. – Я сама в состоянии себя защитить. И если ты ведешь себя как последняя скотина только потому, что я…

– Мисс Рихтер, – прервал он, – в прошлом году я вытащил вас из лап вашего собственного партнера.

Это было жестоко, даже подло. И она поступила так, как должна была.

Короткие гудки.

Аксель запрокинул голову, отвел от лица влажные светлые пряди и прикрыл глаза. Все-таки душевная боль намного сильнее физической. И в какой-то момент ее невозможно заглушить. Даже сломанная нога и рука, раздробленное колено или продырявленное легкое не способны отвлечь внимание от ада, в который тебя затягивает, когда распадается на составные части душа.

Он вернулся на дорожку, назначив себе штрафное время.

Шаг.

Теодора – исключительная женщина, которая должна, просто обязана быть счастлива.

Шаг.

Все, кого он любил, умирают.

Шаг.

Он понятия не имеет, кто стоит за десятками преступлений, но уверен, что эта сила существует. Он чувствует чужую волю.

Шаг.

В опасности он сам. В опасности те, кто ему дорог.

Шаг.

Он оказался прав: смерть Туттонов – не случайность.

Шаг.

Смерть всей семьи.

Шаг.

Той части семьи, которая имела отношение к семейному бизнесу.

Шаг.

За две недели покушений на Ника не было. Почему-то казалось, что при желании Кукловод смог бы его найти. Но охрана не установила слежку и не выявила ни одного подозрительного лица рядом с домом или на маршрутах. И это само по себе подозрительно.

А что, если?..

Шаг.

Сорвав телефон со стойки, Грин набрал номер Николаса. Дорожку агент не остановил. Криминалист ответил не сразу.

– Да?

– Чем занимается корпорация твоей семьи?

– Много чем.

– Если наложить твою семью на список жертв, картина меняется?

– Я пока не нашел подтверждения, но мне кажется, что да. – Голос Николаса звучал устало. – Хотя люди в списке имеют опосредованное отношение к науке.

– Проверь семью Перо. Они все умерли, включая Анну. Чем занимался ее отец? Дед?

Ник помолчал.

– Сделаю.

Аксель отключился. Какая-то мысль не давала покоя, но ему никак не удавалось ее ухватить. Они точно знали, что Кукловод действует не один десяток лет. Пытались строить портреты, искали связи и не находили. Что, если жертвы выбраны не в момент убийства? Что, если есть список и кто-то идет по этому списку? Что, если связь надо искать в далеком прошлом жертв?

Ему уже приходило в голову, что не все собранные в серии жертвы – цели Кукловода. Как же он действует?

Он подталкивает к убийству тех, кто рано или поздно сам пришел бы к этому. По меньшей мере именно такая схема вскрылась в прошлом году во время расследования смерти Анны Перо. Та же логика подтвердилась сейчас, когда взяли любовницу Эрика Туттона. Значит, чисто теоретически, его действительно интересует только одна жертва из череды. Потому что если человек начал убивать по своей воле (ну почти), он не остановится.

Карлин ответил на звонок не сразу. Пришлось набрать во второй раз. Грин, увлеченный новой мыслью, уже не чувствовал боли, бодро вышагивая по дорожке. Его трясло от другого. От ощущения близкой разгадки. Может, и не близкой. Но все-таки разгадки.

– Что случилось? – спросил Карлин.

– Боль отрезвляет, – заявил Грин. – Мы неправильно группировали дела.

– Та-а-а-к, – протянул Марк. Послышался звук закрывшейся двери. – Выкладывай.