Габриэль Бюффе задевает гордость художника, ведь Франсис Пикабиа привык, что им интересуются. Звезда модных салонов, он всюду нарасхват. Обескураженный, он теряет самообладание и начинает изумляться: что, почему, да как это возможно, неужели она не слышала о его берлинской выставке? Она же пользовалась колоссальным успехом! Франсис хвалится, надувается как индюк, упоминает, что о нем вышла книга, – да-да, ему еще нет и тридцати, а он уже стал «объектом исследования»; и название у книги солидное: «Пикабиа, художник и гравер-аквафортист», и автор Эдуард Андре – большой ученый. Он обещает завтра же прислать мадам Бюффе и ее дочери экземпляр с посвящением. Габриэль этот тип кажется бесцеремонным и грубым; она общалась со всемирно известными музыкантами, настоящими маэстро, которые вели себя гораздо скромнее, чем этот импрессионист-маляришка. Естественно, Франсис это чувствует, но не знает, как выйти из положения, – изображать скромность теперь будет только хуже. Он опрокидывает бокал вина на скатерть, рассыпается в извинениях. Жан не понимает, почему обычно столь любезная сестра с таким презрением относится к его новому другу. Он пытается склеить осколки беседы, напоминает сестре о ее давнем увлечении живописью, когда учитель музыки отправлял ее в художественные галереи. Но Габриэль холодно возражает, что это время прошло и прогулки по музеям – тем более художественным – больше не доставляют ей никакого удовольствия.

Разговор и ужин подходят к концу. Молодым людям надо в тот же вечер вернуться в Париж. Габриэль намекает, что у нее тоже есть дела в столице. Франсис предлагает ее подвезти. Втроем они отправляются в путь, но, едва выехав за ворота, машина Пикабиа снова ломается. В начале века постоянные и необъяснимые поломки автомобилей составляли неотъемлемую часть дорожных приключений, поездка без технических трудностей была большой редкостью. Каким-то чудом за пару сотен метров от места, где они остановились, оказывается гараж. Нужно было дотолкать туда машину, и Габриэль на глазах у изумленного Пикабиа спокойно закатывает рукава, чтобы помочь мужчинам.

Потом Габриэль расскажет, что, «смирившись», а скорее разозлившись на этого горе-водителя, который не в состоянии справиться с собственным автомобилем, она вошла в гараж, измазанная машинным маслом, и села на кучу старых покрышек.

Вот на этом неудобном импровизированном стуле, на груде каучука, в тихом уголке где-то между Версалем и Парижем наконец пробуждается судьба. Франсис Пикабиа, умолкший после десерта, недовольный вялым интересом к его персоне, подходит к шинам и под действием странной смеси раздражения, чистосердечия и ярости бросает Габриэль прямо в лицо:

– Живопись надоела мне гораздо больше вашего!

– Вот как? А что же вас тогда интересует?

– Все что угодно кроме!

– Тогда зачем же вы ею занимаетесь?

– Если бы я не был связан контрактами и выставками, я бы в жизни не написал больше ни одной картины!

– Правда? Вы перестали бы писать?

– По крайней мере, в этом стиле. Я знаю, что существует другая живопись, живущая сама по себе, живопись, которая не нуждается в объектах изображения.

Габриэль оживляется. Наконец-то. Этот язык ей понятен, эти концепции превосходно известны ей по музыкальной сфере. Правда, она никогда не думала, что их можно применить к картинам.

– Так как же вы будете писать?

Впервые за вечер с лица девушки исчезает презрительное и насмешливое выражение. Она искренне ждет ответа, который ее удивит. Но художник не знает, что сказать. Как ответить на этот ошеломляющий, безрассудный вопрос, возможно, самый важный из всех, что ему когда-либо задавали в жизни: как же теперь писать? Стоя в гараже, в этой старой деревянной постройке, среди наваленных друг на друга кузовов, полых цилиндров и разобранных машин, пока механик, которого оторвали от семейного ужина, показывает Жану, как починить двигатель, под мерцающим светом лампочки, чудесным образом падающим откуда-то из-под крыши, Франсис Пикабиа делает ровно то, что следует делать, если не знаешь ответа: он задает вопросы. Габриэль отвечает «исходя из своих музыкальных соображений».

– Ну что ж, раз вы такая умная, не подскажете ли мне, как писать?

– Вам нужно написать картину, которая выразит чистую идею ее создателя, – отвечает она.

От этого ответа Франсиса Пикабиа бросает в дрожь, но он не отступает:

– Прекрасно. Но что же делать создателю, когда вокруг столько вещей, которые можно изобразить?

– Так не нужно ничего изображать, вот и все.

Словно вспышка, перед глазами Франсиса Пикабиа промелькнуло видение: он предчувствует великолепный хаос, который способны породить эти слова. Перед ним открывается горизонт головокружительной широты. Ее фраза созвучна его собственным мыслям, уже несколько месяцев крутящимся в голове, это ключ к тем образам, которые ускользают от него всякий раз, когда он подходит к мольберту, – хаотичным, безумным, свободным образам, для которых до этого момента не было подходящих слов.

И на самом деле в тот момент между нами возник союз. Да, союз в широком смысле этого слова – не только творческий, но и человеческий.

На втором часу беседы им все-таки приходится прерваться – пора ехать дальше.

После нескольких неудачных попыток мотор завелся и оглушительно заревел, мы устроились под пледами, подбитыми беличьим мехом, и отправились в путь.

Габриэль и Франсис ошеломленно молчат в дороге. Они смотрят, как фары автомобиля на полном ходу освещают ночь. Эта магия скорости и электричества – словно метафора того, что происходит у них внутри, в головах проносятся тысячи мыслей, доводов, примеров, идей. Им нужно столько всего обсудить. В Париже Франсису и Габриэль наконец удается избавиться от Жана, чтобы снова остаться вдвоем и продолжить разговор. Около двух часов ночи они ставят машину у дома 15 на улице Моро, рядом с монмартрским кладбищем. Перед ними «Вилла искусств» – усадьба для художников, построенная при Людовике XV. Несмотря на поздний час, Франсис хочет, чтобы Габриэль непременно посетила его мастерскую.

Обычно Франсис приводит на виллу девушек, чтобы их впечатлить: суета мастерских, модели, которые приходят и уходят, посыльные от разных торговцев – есть в этом что-то эротическое, пьянящее. Он приглашает девушек в мастерскую, чтоб уложить их к себе в постель. Но в этот раз Франсис даже не помышляет о подобном. Он желает лишь одного: показать Габриэль свое полотно, которое докажет ей, что все, о чем она говорит, уже приходило ему в голову.

Эта жаркая сентябрьская ночь, когда свечи в окнах мастерских навевают мысли об эпохе Просвещения, – словно идеальная первая ночь любви. Но романтика их не волнует. Они не видят всей этой красоты, потому что погружены в свой разговор, ведь у них есть дела поважнее. Франсис обещает показать Габриэль картину без малейших следов изображения или преображения природных форм, какими мы привыкли их выделять в пространстве согласно шаблонам зрительного или художественного восприятия. Посреди дороги, ведущей к «Вилле искусств», Франсис останавливается и смотрит прямо на нее:

– Вы ведь понимаете, о чем я говорю?

Габриэль, конечно, понимает; более того, она единственная, кто способен его понять. Франсис Пикабиа прекрасно осознает это, он притягивает к себе ее лицо – не для того, чтобы поцеловать, а чтобы убедиться в реальности этой прекрасной головы. Он потрясен тем, что наконец нашел собеседницу, – это он-то, чьи творческие поиски до сих пор встречали лишь непонимание со стороны окружающих и повсеместно считались безумными.

Войдя в мастерскую, он зажигает несколько свечей и три керосиновые лампы, а потом начинает перебирать полотна, десятками стоящие на полу вдоль стен. Габриэль отмечает, что в комнате не жарко, но запах скипидара, эфирного масла из сосновой смолы, очень резкий, от него ее подташнивает и у нее кружится голова. Она не знает, куда смотреть, куда присесть или поставить чемодан. По ее телу пробегает дрожь. Такое бывает, когда впервые проникаешь в личное пространство человека и вдруг осознаешь: с ним ты не только займешься любовью, но и, возможно, разделишь дни, ночи и годы. Она рассматривает картины, книги, одежду, разбросанную тут и там, – всю эту жизнь, которая шла своим чередом и вдруг открылась перед ней: детские фотографии, белый умывальник, кисточки в банках, стопки писем, талисманы, открытки на стене, посуда из разных сервизов, несколько монеток, выпавших из кожаного кошелька, статьи, вырезанные из газет. Габриэль стоило бы насторожиться, увидев пару забытых кем-то туфель на высоком каблуке, перламутровую пудреницу и губную помаду «Ne m’oubliez pas» от Guerlain, которой пользовались лишь женщины свободных нравов и актрисы.

Не находя в своем ужасном бардаке нужной картины, Франсис Пикабиа мимоходом показывает десятки пейзажей, написанных недавно в Море-сюр-Луан рядом с ее братом Жаном. Он просит ее высказаться о них честно, без обиняков.

– Не щадите меня, – умоляет он.

– По правде говоря, меня тошнит от всей этой импрессионистской дребедени, – отвечает она.

– Так меня тоже! Меня тоже! – кричит он как сумасшедший.

И, перебирая свои составленные у стены импрессионистские полотна, швыряет их на пол посредине комнаты, злясь на самого себя:

– Да я же их как пирожки штампую! Булочник хотя бы людей таким образом кормит. А от меня никакой пользы. Только деньги получаю!

Вдруг в руках Франсиса оказывается полотно с яркими, кричащими цветами и расплывчатыми формами – вот что он так долго искал. Эта картина не изображает реальности, она свободна от шаблонов зрительного или художественного восприятия.

– Видите! Я вам не лгал, – восклицает Франсис, потрясая картиной.

Но Габриэль лишь морщится:

– Что ж, интересно, пожалуй. Но этого недостаточно.

Вместо того чтобы обидеться, Франсис Пикабиа чувствует, какие возможности открывает такая постановка вопроса. Эта женщина права, нужно идти дальше, бить сильнее. Его мысли проясняются, будто все вдруг встало на свои места. Габриэль кивает ему в знак полного согласия, и ободренный Пикабиа произносит речь – слова льются, сметая все на своем пути, словно бурный поток:

– Я хочу писать цвета и формы вне их чувственного восприятия. Создать мир с нуля, используя лишь свои желания и воображение, чтобы картина стала чистой выдумкой. С древнейших времен и до наших дней художник успешно старался изобразить то, что любой человек среднего ума мог бы легко узнать: оригинальную модель. Я же ищу чего-то совсем другого.

Видя, что я почти покорена, Пикабиа продолжал развивать свою мысль и, не скупясь на слова и образы, доводил ее до совершенства.

Такой была их первая ночь.

Габриэль никогда не будет говорить о любви. Никогда не скажет: «Я его любила, и он меня любил». Между ними противоборство, порождающее творческую мысль, это начало бесконечного разговора, общение в этимологическом смысле слова.

Словно капля наэлектризованной синей краски разливается по небу за высокими окнами мастерской – скоро рассвет. Франсис и Габриэль немного устали. Они молчат. Они знают, что будут целоваться, знают, что это неизбежно, ведь никто из них не сможет устоять, но сейчас их волнует совсем другое.

– Ночь весит больше дня, – говорит Франсис Пикабиа.

– С чего вы это взяли? – спрашивает Габриэль.

И Франсис рассказывает, что в детстве отец подарил ему весы. Это были прекрасные весы c двумя большими медными чашами и блестящими круглыми гирями. Он принялся взвешивать все, что попадалось под руку: свои игрушки, столовые приборы, дедушкин одеколон, сахар, книги и даже мух. Однажды ему вздумалось поставить весы у окна. Он заслонил чем-то одну из чаш, чтобы она оказалась в тени, а другая осталась на солнце, потому что хотел узнать, будет ли тень тяжелее света. Стрелка наклонилась в сторону тени – так он и сделал этот вывод.

На улице уже окончательно рассвело, заканчивается их первая ночь – они не занимались любовью, но с не меньшим наслаждением говорили без остановки. Франсис Пикабиа предлагает Габриэль прилечь на его кровати – сам он пойдет прогуляться, чтобы дать ей побыть одной и немного отдохнуть. Она соглашается. Франсис идет дышать свежим утренним воздухом на Монмартр. Этот район Парижа, с его дымом из печных труб, домишками, наползающими один на другой, и плохо уложенной мостовой, напоминает деревню. Пораженный встречей с Габриэль, ошеломленный произошедшим, Франсис идет пить кофе к Арвису, который только что вывесил плакат с рекламой мюнхенского пива. В «Молочной капле» Франсис покупает литр молока за 20 сантимов. На улице Клиньянкур оживает блошиный рынок, и вдалеке Франсис узнает силуэты Пабло Пикассо и Макса Жакоба: они возвращаются в «Бато-Лавуар» после ночной попойки. Оба испанца, чьи фамилии начинаются с «Пика», – Пикассо и Пикабиа – недолюбливают друг друга, так что Франсис переходит на другую сторону дороги, чтобы не растерять владеющей им эйфории. Париж просыпается: на улицах появляются торговцы, работяги, запоздалые гуляки; в пекарне «Де ла Галетт» Франсис покупает для Габриэль круассаны, а у крестьянки, торгующей фруктами и овощами с тележки, – красивое яблоко. Целый пир. Он уже без ума от нее. Уже зависим от нее. И ни за что не хочет с ней расставаться.

Одни мужчины преклоняются перед молодостью, другие – перед красотой, некоторые – перед добротой и любезностью, а Франсис Пикабиа в сентябре 1908 года не cмог устоять перед разумом. Он встретил умнейшую из женщин, которых ему когда-либо доводилось знать, – такого природного ума не найдешь ни на светских приемах, ни на концертах, ни в театре, ни в залах собраний… О том, чтобы дать Габриэль уехать в Берлин, не может быть и речи.

• • •

– Габриэль Бюффе было двадцать семь лет, когда она встретила Франсиса Пикабиа. В этом же возрасте покончил с собой наш дед Висенте Пикабиа, их младший сын.

– И правда. Я не задумывалась об этом.