Теперь этот тип свалит – интересно, уместно ли будет дать ему на чай? – и начнутся события. Во всяком случае, события были обещаны.

– Аста пронто, сеньор Папа!

– Аста пронто, Мануэль…

Дать Мануэлю на чай он не решился.

За стеной пробежали. Потом ещё раз, другие – с пыхтением и позвякиванием. Проехал грузовик.

– Та нэ журыся ты, Кончита! – донёсся густой юношеский баритон. – Ходыв я по кукурузу! Так у той кукурузе партизан, что блох у нашего собаки! Так и шастают, злыдни, с ружьями. А бородатые уси, а злющие, чисто ваххабиты. Или эти, як их… Гоблины! Ну, что у запрошлом годе были. Гоблинов-то помнишь, а, Кончита?

– Ить чего приплёл! – прозвучало в ответ. – Ему вже партизаны виноватые! Як робить, то зараз не понос, тай золотуха… С потаскушкой в лопухах валяться, небось, партизаны не займали! Видали вас в лопухах-то!.. Хоть бы сомбрерой от сраму прикрылись… Гультай ты бессовестный, вот ты хто, Хуан! Отыди от меня, тунеядец черномазый! К Луханере ступай, хай яна с тобою милуется! У той-то ни кола, ни двора, у побирушки бесстыжей! И ни отца, ни матери! А тут тебе квартиры отныне нету! Тут теперича ты посторонний гражданин, Хуан!

Потом стихло. Увы, безвестному брату моему…

В прихожей выбрал стакан почище остальных, порылся в бутылках на полке, отыскал среди прочего початую бутылку «Белой лошади», плеснул в стакан и добавил на две трети апельсинового сока из картонного пакета. Приспособленная под хранилище выпивки этажерка, поименованная домоправителем Мануэлем баром, оказалась забитой образцами разнообразного происхождения. Текила, ром четырёх марок на выбор, уже упомянутая бутылка вискаря плюс почти пустая бутылка «Столичной», а также иное. В холодильнике – лампочка внутри пристыженно тлеет, освещая толстый слой инея на морозильной камере – пакеты с соками и пластиковые бутылки с оранжевой фантой, надколотое блюдечко со стопкой плавленых сырков и немного докторской колбасы на одноразовой пластмассовой тарелочке. Имелась также вскрытая упаковка банок «балтики», синей «девятки», несколько банок уже кем-то изъято, а в морозилке лёд в формочках, кубиками.

Лёд из формочки долго не желал выколупываться, пришлось постучать формочкой о край письменного стола, для чего вернуться в единственную комнату домика, а после собрать вывалившиеся кубики льда в ладонь. А из ладони аккуратно пересыпать в стакан. Кубики льда в ладони тут же начали таять, и несколько капель воды упало на разбросанные по столу бумаги – на какие-то рукописные черновики с множеством зачёркнутых слов, с приписками на полях. Упав, капли расплылись среди букв, перемешались с чернилами и стали пятнами Роршаха.

…Снял на лавочке на Пушке или в саду «Эрмитаж», допустим, это где ещё театр и опера, чтобы больше-меньше не страшная была, минут тридцать побазарили, по банке пива высосали и свалили искать местечко поуединённее. Во всяком случае, чтобы менты за задницу не схватили – свой-то народ пускай присутствует. А случается, что участвует. А фигля? И вот когда подходящая точка нашлась – подъезд, допустим, с известным заранее или с подобранным кодом – камеру жвачкой залепить или пускай завидуют… Парковая скамейка из не особо приметных… Что, не найти на Страстном подъезда с известным кодом? Да сколько угодно! Вот тогда заодно с прочими чувствами приходит любопытство. Горячее, азартное, игровое… А иная – боится без резинки, говорит. Ну и дура!

Начинается с случайных декораций, когда главная проблема – чтобы не застукали, всё равно кто: предки на флейте на семейной тахте или менты в подъезде на подоконнике; и голова забита не столько этим, сколько проблемой возможного застукивания. Хорошо девчонкам: они вообще ни о чём не парятся, а уж о предках или ментах подавно. «Миленький, миленький!..» и всё такое прочее… Но ты-то не девчонка, а раз так, то за всё отвечаешь, вот и приходится держать в уме, в частности, и возможность застукивания, быть настороже и краем сознания контролировать. Нервотрёпка из-за этого контроля получается изрядная. Но это только сначала, это только пока по лавочкам и подъездам да по случайным флейтам, пока ещё не знаешь, что у вас вместе потом из этого самого фри секса выйдет. Дальше начинается самое интересное: дружба, разговоры, прогулки вечерние, за руки взявшись, кинотеатрики полупустые с последними рядами в них, где стенка позади и в затылок никто не сопит, приколы разнообразные… Конечно, не всегда. Бывает, не в кайф тёлка, и тогда адью. Но если повезёт, пробегают невидимые токи, замыкаются контакты, выбрасываются в кровь самые важные в мире гормоны, среди которых царствует тестостерон, происходят процессы. И ещё что-то начинается таинственное и самое важное… И снятая скуки ради в саду «Эрмитаж», на Страстном или на Гоголевском, а то на Трубе случайная кадра обретает имя, и имя это не забудешь; и ты произносишь про себя имя с замиранием, с дрожью, с надеждой, с нежностью…

Имя может оказаться каким угодно.

К примеру, Стрелка, бывшая Светка!.. Сразу очевидно, что за барышня Стрелка – заводная, неунывающая и уж от чего, а от одиночества не страдающая ни в самой малой степени. С чем другим, может, и проблемы у Стрелки, зато уж с общением полный ажур, с забиванием стрелок.

А то ещё Анафема есть, Настя по-официальному. Так эта Анафема, она вообще чёрт-те что и сбоку бантик! Восторг унд праздник Анафема в чистейшем неразбавленном виде! Вслушаться только: Ана-а-афема-а-а! «Графу Льву Николаевичу Толстому – ана-а-афема-а-а!..» И колокола гулко над площадью рыночной воскресной: тили-бом-м-м-м!.. тили-бом-м-м!.. А после один большой, с раскатом так, с протяжным гудящим рокотом: бом-м-м! И ещё раз: бом-м-м!.. Бом-м-м-м!.. «Ана-а-афема-а!..» Архимандрит зычно под расписной сусальной вязью купол, под паруса: а-а-а!.. Старушки – свят-свят-свят! – давай креститься мелко поверх шалей стеклярусных, молью во многих местах проеденных, на соборные главы, на засиженные галками кресты под сизым небом, нечистую силу движением этим, торопливо умноженным, отгоняя. Свят-свят-свят!.. Тут и шабаш на Лысой горе с полётами, и чернокнижные всякие страсти, и сатанистская жуть, от которой кровь стынет в жилах, а зубы стук-стук-стук о край стакана мелкой дробью рассыпчатой, и богоискательство русское горячечное, острожное, раскольничье, еретическая воспалённая мысль в имени этом бьётся, истины ищет, выхода, универсума всеединого алкает, тут тебе такой букет…

Анафема, тушью угольной накрашенная, глазищи на палец чёрным обведены, лицо белилами замазано, а губы кровавым обрисованы, с потёками по подбородку. К плите могильной кладбищенской телом сладострастно прильнула, к старинной плите, каменной, с «ятями», подол задравши намеренно срамным образом, вроде как в соитие с мертвецом древним вступить желая, ласки мертвецу этому, в прах давно обратившемуся, расточать готовая. Это на одних фотках. А на других среди оградок ржавых, давно некрашенных, среди памятников запущенных и лебеды, спустив трусики кружевные, чёрные, само собой, посреди венков искусственных и оградок ржавых на крест могильный взгромоздясь, привозного лабрадора крест и хорошей, тоже старой работы, на перекладину каменную верхом пристроилась, ляжки бесстыдно демонстрируя. А сбоку бутылка винная пустая валяется. Улика как бы по неосмотрительности в кадре забытая.

А мелкая безумная Носферату с Белорусского вокзала, в которую до потери пульса влюбился побочный сын замминистра внутренних дел?.. Юноша – по уши запал, а той по приколу! – с помощью папашиных связей регулярно вытаскивал Носферату из детприёмников, куда Носферату гремела за дебоши по обкурке в общественных местах и за кражи вещей из квартир случайных знакомых…

Ночные беседы по телефону, ожидания в условленных местах – на станциях метро, возле памятников Гоголю или Пушкину… Молодцеватый Гоголь, что на Гоголевском, похож ни на какого не писателя, а на офицера, что ли… По сторонам от Гоголя чугунные фонари с забавными львами на основаниях, по три льва на каждом.

Львы возле молодцеватого Гоголя смахивают на помесь собаки с обезьяной, няня Ириша на полном с виду серьёзе утверждала: никакие это не львы возле Гоголя, а собакообезьяны – звери такие, в Африке водятся, только очень редкие или даже совсем вымершие, как птица дронт и динозавры.

А зелёный эфиоп Пушкин хмурится сверху, пребывая в нехарактерном себе дурном расположении: ужо я вас, блудодеи!..

Если холодно, стрелки забиваются в подземных переходах, возле витрин. Пока ждёшь, можно порассматривать через стекло всякие штуки: складные зонтики, флаконы, журнальные обложки, складные ножи, карманные фонарики, янтарные украшения; можно потиху курить в кулак и разглядывать прохожих, переброситься парой слов со знакомыми. Редко какая девчонка не опоздает, хотя бы ненамного, и вот ждёшь, притворяешься, что просто так стоишь, и вовсе тебе по барабану – придёт или не придёт… А сам изводишься: вдруг вправду не придёт? Но нет, пришла, пришла, прилетела, запыхавшись, и сразу отлегло, сразу ушла тревога, и вот уже пошли, пошли смешки, приколы, касания кончиками пальцев и языков, шёпот, глупости…

Любовь, наверно.

Разболтав в стакане получившееся содержимое, но пока не отхлебнув, опять миновал прихожую и толкнул дверь, ведущую на улицу. Короткая аллейка, сформированная растениями в кадках, фикусами и пальмами, упиралась в незаасфальтированную улицу. Кадки с фикусами и пальмами стояли прямо на земле, по четыре штуки в ряд с каждой стороны, вперемежку.

На улице не виднелось ни души.

На противоположной стороне белела хата под соломенной крышей, вида этнографического, с палисадником перед ней. По сторонам улицы тянулись одноэтажные хибары вроде той, из которой он только что вышел, либо же фальшивые передние стены. В смысле, что в некоторых случаях вместо настоящего строения имел место фанерный фасад-декорация с нарисованными окнами, колоннами, портиком и другими изысками, подпёртый сзади, чтобы не падал, палками-упорами. Позади фальшивых фасадов скучали пустыри. В отдалении стояло одноэтажное – вроде настоящее – здание покрепче с застеклённой вывеской над входом. Под вывеской несколько парней в солдатском белье маялись, изображая общественность. Ага, местный культурный центр. Направился было в сторону строения с вывеской, однако от этнографической хаты окликнули:

– Э-у!..

Девушка оказалась светлокожей, субтильной, обвешенной фенечками и вся в веснушках. Внешностью смахивала на студентку. Вопреки ожиданию, одета Кончита была не в вышитый крестиком сарафан, как того можно было ожидать, а напротив даже – в микроскопическую синюю майку-топик и в очень короткие шорты с бахромой по нижнему краю. На майке помещалась эмблема – перекрещивающиеся серп и молот. Ниже серпа и молота надпись: «R.A.F». Анемичное послевоенное поколение, дети поражения, пороху не нюхали, а так хотелось поучаствовать, нереализованный запас героики, перепутавшие всё со всем в воспалённых никотином и князем Кропоткиным мозгах; так хотелось борьбы, самоотверженности, так хотелось страстей, конспираций, славы, так пресно показалось просто жить в чисто прибранном, бедноватом ещё по послеоккупационным временам фатерлянде, где скучный арбайтн унд арбайтн в конторе каждый день по часам, кроме выходных, и попробуй проспать с утра на работу – мигом вышибут и пособия лишат, так потянуло на беззаветность, на риск, на большое дело, на взлёт, «это сладкое слово…», такая яркая фиеста с автоматом в руках пригрезилась затурканным орднунгом немецким девочкам и мальчикам из тоскливых бухгалтерских контор…

Ноги Кончита имела изрядно длинные, но не сказать, чтобы особо тонкие, гладкие и совсем не загорелые, и ноги эти теперь переплетались одна с другой совершенно анатомически невозможным образом.

– Э-у, Папа! – повторила Кончита и улыбнулась вполне благожелательно. – С приездом! Как дела?

Выдержал паузу и глотнул из стакана… И сразу поперхнулся. Какая, к дьяволу, «Белая лошадь»! Нацедили в импортную бутылку паршивейшего картофельного самогона и так это пойло в импортной бутылке на этажерку и поставили. Кое-как проглотив смесь нитратного самогона с пастеризованным апельсиновым соком и проморгав выступившие слёзы, он попытался сохранить на лице выражение спокойного достоинства. Так о чём это мы?.. Ах, ну да – амур, жуир, тужур…

– От… – вместо зазывно-эротических хрипловатых вибраций из горла вырвался придушенный фальцет. Прокашлялся и начал снова: – Дела отлично! Просто лучше не придумаешь!

Ничего умнее в голову не лезло. Ну и ладно: ни к чему не обязывающая болтовня.

Взмахнув ресницами, Кончита видом изобразила удовлетворение от услышанного. И даже, не расплетая ног, приподнялась на ступеньке и честно попыталась изобразить нечто, похожее на книксен.

– Смотрю: кто это идёт мимо незнакомый? А это не незнакомый, это Папа приехал!..

Девушка лучилась радостью, словно повстречала друга или, во всяком случае, доброго знакомого. Но он-то однозначно видел барышню впервые.

– В этой стране все девушки столь же воинственны и прекрасны?

– Да полно тебе, Папа, насмехаться-то! Это же я, Кончита!..

– Вовсе даже я не насмехаюсь, прекрасная Кончита. Совсем наоборот…

– Ой, не могу, Папа! Всё такой же приколист… Надолго к нам? Или как обычно, – Кончита вздохнула с деланной грустью, – оттянуться по-быстренькому и обратно в Штаты?

– Надолго-надолго! Вот те крест! – шутовски перекрестился.

Кончита рассмеялась. Смех у неё был славный – не натянутый.

Стремительная тень на миг закрыла солнце, и сверху обрушился грохот авиационного мотора. Они вместе проводили взглядами «кукурузник» в пятнах камуфляжной раскраски.

– Контролируют?

– Охраняют… – со значением поправила Кончита. Потом снова блеснула зубами, оттолкнулась ладонями от досок и легко поднялась на ноги. – Та што ж мы на пороге-то?.. Пройдёмте в хату, пане-добродию! Милости просим!..

Значит, считается, что они уже знакомы. Ладно, это упрощает… Наклонив голову, шагнул за порог. В сумраке сеней Кончита закинула локти ему на шею. Зрачки её тут же уплыли под верхние веки, и в полумраке мерцали теперь только узкие полумесяцы белков. Показавшиеся очень горячими губы – не то что влажные, мокрые, слюнявые! – коснулись его губ и сразу двинулись ниже, к впадине у основания шеи. Потом ниже. По пути следования губ Кончита задерживалась и оставляла синяки-засосы. Мысль, что засосы останутся надолго и их потом смогут увидеть посторонние, омрачила, и он отогнал мысль как несвоевременную. Народная героиня опустилась на корточки…

Звякнул металл, и в полумраке блеснула отточенная сталь.

Погибель разящая!

В-ж-ж-ж-ик…

Как он отпрянул! Бритвенно заточенный крестьянский серп лишь самую малость не достал и не снёс из расстёгнутой «молнии».

– Ты чего, ты с ума сбрендила?! Да стой ты, в самом деле!.. Дура!.. Перестань!..

Выставленными ладонями, как сумел, отпихнул от себя рехнувшуюся валькирию с серпом, уронив при этом стакан с остатками самогонного коктейля. Стакан упал и разбился.

Промахнувшись, Кончита не обескуражилась неудачей и снова и снова махала своим ужасным орудием.

В-ж-ж-ж-ик… В-ж-ж-ж-ик… Раз, ещё раз, ещё раз… Справа налево… Потом слева направо… И снова справа налево…

Серп со свистом рассекал воздух, и ему с трудом удавалось отскакивать от острого, словно бритва, изогнутого лезвия, спотыкаясь о мебель, хрустя осколками стакана и тщетно пытаясь вырваться из полутёмной комнаты. С грохотом повалилась прялка, отлетел в угол и хрустнул там венский стул, посыпались с комода мраморные слоники, закачалась и свалилась с гвоздя убранная чистым рушником фотография в рамке: мужчина в косоворотке, с закрученными усами и блеклая женщина в декоративном кокошнике.

Кончита наступала, тесня в угол серпом и не давая возможности прорваться к спасительному выходу. Веснушчатое лицо теперь было искажено злобной гримасой, зрачки остановились и из круглых стали вертикальными – и следа не осталось от приветливой улыбки, от зазывно полурасткрытых губ. Верхняя губа хищно приподнялась, и на фоне кровавого цвета помады явственно белели нечеловечески длинные, волчьи клыки.

Ужас, ужас-то какой, Господи!..

Ага, когда прижало, Господь даже в уме с заглавной буквы сделался!

Что делать, что делать?

– Да прекрати ты в самом деле!.. – снова попытался урезонить, обречённо сознавая бесполезность попытки.

Естественно, Кончита не прекратила. Происходящее её захватывало. Кончита лишь сменила манеру: не размахивала серпом из стороны в сторону, а норовила поддеть резкими движениями снизу вверх.

– Понаехали тут!.. Воображают: всё им можно… Воображают: раз богатые, с баксами, так перед ними каждая тотчас стелиться начнёт… Разлетелась!.. У-у-у, москали поганые!.. У-у, кобели-и-и проклятые!.. Ты у меня за всех ответишь, сучий потрох… Ты у меня назад в свой фатерлянд полетишь белым голубем!..

– Это недоразумение!.. Я не москаль!.. Я американец!..

– Что, правда не москаль?

В-ж-ж-ж-ик…

– Правда-правда!.. Совсем не москаль, ни капельки не москаль!! Ты же меня знаешь, я ведь Папа, я известный американский…

Кончита оборвала его, не дослушав:

– А-а, единый хрен! Все вы одна банда – что американские, что не американские!.. Все одинаковые!.. Глобалисты проклятые, корпоранты!..

В-ж-ж-ж-ик…

– Но нельзя же так!.. Сразу-то…