– Угу, – промычал Гаркун, снова начиняя рот закуской и принимаясь с хрустом жевать. – Все-таки ты, старик, неисправимый романтик и мечтатель. За это я тебя, дурака, и люблю. Ты хоть понимаешь, на что замахиваешься? Это же нужно организовать целое производство. Причем такое производство, оборудование для которого нигде не приобретешь. Придется же буквально все делать своими руками – приспосабливать, переоборудовать и даже конструировать заново. Конечно, можно приобрести оборудование для изготовления бумаги, но, во-первых, оно будет слишком громоздким, рассчитанным на промышленные объемы производства, а во-вторых, у компетентных органов немедленно возникнет вопрос: а что это замышляет наш гражданин Мышляев? Что это он у нас в последнее время такой Замышляев? Буквально Затевахин. Потом ты купишь старый коровник, поставишь в нем оборудование и начнешь на виду у всей округи варить бумагу и шлепать баксы. А бракованную продукцию, в полном соответствии с местными обычаями, будешь сваливать в ближайший овраг, а то и вовсе под забор. Да ты же мигом станешь народным любимцем!

– И как, по-твоему, много ее будет, бракованной продукции? – игнорируя шутливый тон приятеля, озабоченно спросил Мышляев.

– Это смотря как дело пойдет. Может статься, что у тебя вообще ничего не получится, кроме стопроцентного брака.

– У нас, – поправил Мышляев.

– Я еще не согласился, – живо парировал Гаркун. – А впрочем. Что мне терять? Но ты понимаешь, что поначалу это дело потребует довольно ощутимых капиталовложений?

– Не твоя забота, – сказал Мышляев. – Н-ну, химика, я, допустим, найду. Есть у меня на примете один тип. По слухам, большой специалист. Работал в оборонке, пока его «почтовый ящик» не прикрыли. А вот насчет инженера и оборудования. Тут, если я правильно тебя понял, нужен настоящий гений, которому, как и тебе, нечего терять. Боюсь, с гениями в наше время загвоздка.

– Это уж что да, то да, – хихикая, подтвердил Гаркун и вытер жирные пальцы о кожаную обивку дивана. – Все гении давно откочевали в Израиль, а оттуда в Штаты. Кормят их там очень неплохо, так что вряд ли тебе удастся кого-нибудь переманить обратно. Тем более, что в качестве оплаты ты сможешь предложить только самодельные денежные знаки, а широкая известность в таком деле сулит в перспективе только тюрьму, причем на исторически значимый срок. Знаешь, кто тебе нужен? Тебе нужен чокнутый профессор.

– Чокнутый профессор?

– Ну да! Это по-американски. А по-нашему, это один из тех ребят, которые сигали с колоколен на самодельных крыльях, подковывали блох и собирали паровозы из консервных банок.

Бесшумно ступая по пушистому ковру, Мышляев подошел к окну, закурил еще одну сигарету и выглянул наружу. С высоты двенадцатого этажа шумевший внизу Новый Арбат смотрелся совсем не так, как снизу. Отсюда легко просматривалась четкая геометрия широкого и прямого, как стрела, проспекта, подчеркнутая идеально ровными зелеными полосами газонов. Картина была знакомая, но Мышляеву было просто необходимо на какое-то время повернуться к приятелю спиной, чтобы тот не заметил игравшей на его губах довольной улыбки. Сколько бы Гаркун ни ерничал, сколько бы ни иронизировал, но он был и оставался одним из самых компетентных специалистов в своей области. Кроме того, это был один из немногих людей, кому Мышляев мог доверять. Его поддержка в задуманном Мышляевым трудном деле означала половину успеха. Конечно, трудностей и расходов не миновать, но вдвоем они способны провернуть операцию любой сложности с наименьшими потерями.

– Хорошо, – сказал он, продолжая наблюдать за тем, как табачный дым, клубясь, расползается по оконному стеклу. – Я целиком полагаюсь на твое мнение. Раз ты говоришь, что нам нужен Левша, значит, будем искать Левшу.

– Нам нужен не всякий Левша, – снова принимаясь чавкать и хлюпать, самодовольно заявил Гаркун. – Нам нужен Левша. как бы это сказать. не от мира сего. Такой, которого выполнение поставленной задачи будет интересовать само по себе, независимо от результатов и оплаты труда.

– А такие бывают?

– Не-а. Но я одного знаю.

Мышляев не спеша обернулся. На его круглом, по-младенчески гладком и розовом лице медленно расплылась хищная ухмылка, обнажившая тридцать два безупречно ровных и белоснежных зуба.

– Вот и славно, – сказал он. – Познакомишь?

Автомобиль Мышляева сильно смахивал на приземистый, очень обтекаемый концертный рояль глухого черного цвета. На фоне этой сверкающей антрацитовым блеском торпеды пухлый рыжеватый Мышляев, одетый в просторный светло-бежевый костюм, выглядел Колобком, заглянувшим в гости к акуле. Гаркун вознамерился было пошутить на эту тему, но вовремя поймал себя за язык: сам он, в своем засаленном сером костюмчике, со своими кривыми плечами, горбом и ортопедическим ботинком наверняка был жалок рядом с этим чудом заграничной техники. Поэтому он молча сунул под мышку тяжелую трость, на которую опирался при ходьбе, распахнул дверцу и забрался на переднее сиденье.

Сиденье было обтянуто натуральной черной кожей. Оно бесшумно и мягко подалось под весом Гаркуна, слегка обхватив его тощий зад. Мышляев плюхнулся за руль, мягко захлопнул дверцу и повернул ключ зажигания. Мотор ожил, наполнив салон вибрацией, и огромный автомобиль плавно, как по воздуху, поплыл вперед, постепенно набирая скорость.

Когда Мышляев вырулил на Новый Арбат, Гаркун сунул руку в карман, извлек оттуда обкусанный бутерброд с ветчиной, завернутый в бумажную салфетку, и принялся жевать, обильно посыпая крошками кожаное сиденье. Мышляев неодобрительно скосил на него правый глаз, но промолчал: что возьмешь с калеки? Пусть самоутверждается, как умеет.

Чтобы заглушить чавканье Гаркуна, Мышляев включил музыку. Мощные звуки наполнили салон. Они сочились из четырех динамиков, как густое масло, заполняя каждый кубический миллиметр объема и заставляя кончики нервов вибрировать в унисон мелодии. Гаркун поморщился: это была «Нотр Дам де Пари», новенькая, с иголочки, французская рок-опера, которую в этом году, казалось, слушали все, у кого имелось хотя бы одно ухо. Сама по себе музыка была не так уж плоха, но Гаркун, во-первых, терпеть не мог массовых увлечений, а во-вторых, просто не мог не сравнивать себя с главным героем бессмертного романа Виктора Гюго – уж очень похожими были их внешние данные.

Когда зазвучала партия Квазимодо, Мышляев, спохватившись, выключил лазерный проигрыватель и бросил на Гаркуна виноватый взгляд. До него с некоторым опозданием дошло, что Гаркун может воспринять эту музыкальную паузу как оскорбительный намек на собственное увечье или, хуже того, как насмешку. Наступившая в машине тишина лишь усилила неловкость. Если до выключения проигрывателя выбор Мышляева сошел за непреднамеренную бестактность, то теперь Гаркун мог окончательно увериться в том, что это было сделано нарочно. За двадцать лет Мышляев успел более или менее изучить набор основных реакций своего приятеля и знал, что если тот решит обидеться, то месть его будет тонкой, жестокой и дьявольски изощренной.

Заметив состояние Мышляева, Гаркун криво усмехнулся краешком тонких бескровных губ и проворчал:

– Ну что ты скукожился, как слизняк на морозе? Я не виноват, что таким уродился, а ты не виноват, что тебе нравится эта опера. Музыка, кстати, действительно неплохая. Приближает среднестатистического обывателя к классике – ненамного, но это все-таки лучше, чем ничего.

Он замолчал и выудил из кармана второй бутерброд.

– Извини, – с облегчением сказал Мышляев. – Я просто не успел подумать.

Гаркун в ответ лишь махнул перепачканной кетчупом рукой.

Когда они проехали Воскресенск, Гаркун задремал. Спал он так же, как и ел – очень некрасиво, безвольно распустив вялые губы, всхрапывая, булькая, пуская пузыри и даже, кажется, попукивая. Во всяком случае, запах в машине стоял довольно откровенный, так что Мышляеву пришлось приспустить стекло и врубить вентилятор.

За Коломной он притормозил и растолкал совершенно разомлевшего Гаркуна.

– Ну чего, чего? – шлепая губами и утирая набежавшую слюну, забормотал тот спросонья.

– Дорогу показывай, Иван Сусанин, – добродушно сказал Мышляев, протягивая ему сигареты и закуривая сам. – Я в здешних местах сроду не был. Как, говоришь, эта деревня называется, где твой Левша обосновался?

– Ежики, – зевая во весь рот, сообщил Гаркун. – Деревня Ежики. Обалдеть можно, да?

– Да, – согласился Мышляев, – смешное название.

Он тронул машину с места, и через каких-нибудь десять минут свернул налево, руководствуясь дорожным указателем.

Сразу за перекрестком асфальт закончился, словно обрезанный ножом. Приземистая машина запрыгала по ухабистой грунтовке, время от времени с душераздирающим скрежетом царапая днищем твердую, как камень, землю. По обочинам свежо зеленели какие-то всходы, в приоткрытое окно тянуло свежими запахами земли и молодой листвы. Гаркун откровенно наслаждался поездкой, Мышляеву же было не до красот природы – он жалел машину, не приспособленную для езды по пересеченной местности.

– Твою мать, – процедил он сквозь зубы после очередного, особенно сильного удара в днище. – Не дорога, а танкодром. Мог бы, между прочим, предупредить.

– Пардон, – без тени раскаяния в голосе сказал Гаркун. – Как-то не подумал. Своей-то машины нет, так что жалеть чужие не приучен. По мне, так машина – она и есть машина, на ней ездить надо. Есть дорога, нет дороги – какая разница, если человеку надо попасть из точки А в точку Б?

– Умник, – проворчал Мышляев. – Вот заработаешь немного капусты, купишь себе колеса, тогда посмотрим, как ты запоешь! Все во имя человека, все для блага человека. Далеко еще?

– Километров пять, – невинно сообщил Гаркун.

– Убийца, – с горьким упреком простонал Мышляев.

– Между прочим, хорошо, что ты напомнил, – сказал Гаркун. – Если мы с ним договоримся, машину придется сменить. Твоя слишком заметная.

Он замолчал, потому что машина поравнялась со странным колесным механизмом, который двигался в попутном направлении, отчаянно дымя и поднимая тучи пыли. У механизма были огромные, в человеческий рост, очень широкие резиновые колеса и прозрачная обтекаемая кабина с откидывающейся кверху, как у некоторых спортивных автомобилей, дверцей. Поверх кабины на специальной дуге была установлена целая батарея прожекторов, а спереди и сзади крепились какие-то мудреные приспособления, среди которых пораженный Мышляев сумел опознать только дисковый плуг. Позади этого странного транспортного средства громыхал и подскакивал двухколесный жестяной полуприцеп, явно самодельный и до отказа загруженный длинными ошкуренными жердями.

Мышляев так зазевался на это чудо техники, что чуть было не съехал в кювет. Сидевший рядом Гаркун радостно захихикал, увидев его реакцию.

– Хороша штучка, да? – сказал он, потирая руки. – Погоди, ты еще не то здесь увидишь.

– Ты заметил, что у него колеса с независимой подвеской? – ошарашенно спросил Мышляев, непроизвольно косясь в зеркало заднего вида, где не было видно ничего, кроме густого облака пыли.

– Я в этом ни черта не понимаю и понимать не хочу, – откликнулся Гаркун. – Что это значит – независимая подвеска?

– Это значит, что на таком драндулете можно путешествовать по Луне, – ответил Мышляев, – пересекать линии торосов и карабкаться по горам. Если, конечно, хватит мощности двигателя.

– Хватит, хватит, не сомневайся, – заверил его Гаркун. – Я же говорю, ты здесь еще не то увидишь. Мы с тобой едем к серьезному человеку. Он модельками из фольги и папиросной бумаги не занимается. Он строит машины: тракторы, двигатели, автомобили, ветряки, насосы. А поскольку даже творческому человеку периодически хочется жрать, время от времени он по дешевке продает свои поделки окрестным фермерам – разумеется, когда ему удается объяснить покупателю, для чего тот или иной агрегат предназначен. Стоят его машины сущие гроши, а работают десятилетиями и даже не думают ломаться.

– Сказки, – недоверчиво протянул Мышляев, пытаясь скрыть впечатление, которое произвел на него рассказ Гаркуна.

– Ха! – сказал Гаркун, шаря по карманам в поисках очередного бутерброда. Бутербродов в карманах больше не было, и он с заметным разочарованием прекратил свои раскопки. – Ха! Останови машину и подожди, пока эта колымага с. как ты это назвал?.. с независимой подвеской?.. в общем, пока она нас нагонит. Расспроси хозяина, узнай, за какую сумму он приобрел свой агрегат, когда это было и сколько раз он за это время ремонтировался. Можешь предложить ему махнуть не глядя – его трактор на твою тачку. Посмотришь, что он тебе ответит и куда пошлет.

Мышляев не ответил. Он смотрел куда-то вперед, приоткрыв рот от изумления. Машина катилась все медленнее и наконец остановилась на вершине невысокого холма, с которого открывался прекрасный вид на распаханную долину. По склону соседнего холма карабкались домишки и сады небольшой, домов на тридцать или сорок, деревушки, а над всем пейзажем громоздилась, как страшный сон, огромная серебристая тренога высотой с двенадцатиэтажный дом. Она выглядела на фоне мирного сельского пейзажа неуместно и дико, вызывая острое желание проснуться.

– Эт-то что такое? – наконец обрел дар речи Мышляев.

– А хрен его знает, – легкомысленно ответил Гаркун. – Когда я в последний раз сюда приезжал, этого не было. Давай, поехали. Держи прямо на эту фиговину. Видишь вон то, серое, у самого основания? Ну, где кусты погуще. Это как раз его бункер и есть. Давай, давай, поехали. Ты помнишь, о чем мы с тобой договорились? Твое дело – помалкивать в тряпочку и солидно кивать, как Киса Воробьянинов в роли отца русской демократии. И не забудь, что разговаривать надо с акцентом. С акцентом, понял?

– Слушай, – сказал Мышляев, трогая машину, – несолидно как-то. А по-другому нельзя?

– Ну давай, – язвительно откликнулся Гаркун, – давай, скажи ему правду. Так, мол, и так, хотим мы с дружком наладить на твоем приусадебном участке и твоими руками выпуск фальшивых американских рублей, так не хочешь ли, старик, войти в долю? Он же христосик, он тебя просто не поймет, а когда ты ему все растолкуешь, обязательно скажет, что это нехорошо и что он этим заниматься не станет, потому что так нельзя.

– М-да? – с сомнением обронил Мышляев.