– Ты неисправим, Микеле, – заметил Бенвенуто. – Тебе хоть кол на голове теши. Все равно не перестанешь умничать. Я мог бы сказать, что тебе свойственно баранье упрямство. Но ты гораздо упрямее барана. Ты просто осел!

– Вам виднее… пожалуйста… я же написал, как вы сказали. Хотя так и не говорят…

– Хватит!.. Не важно, как говорят. В конце концов, это просто слова.

– И что? Я и пишу слова.

– Слова! А есть вещи куда важнее слов!.. Мы же не просто так слова пишем! Я не собираюсь говорить просто слова! Всякий дурак может говорить слова! И обычно в этих словах нет никакого смысла!.. А я говорю о важных вещах! Вот и записывай теми словами, что мне подвернулись. Не имеет значения. Какими словами ни записать, важные вещи никуда не денутся.

– О каких важных вещах? Вы ведь просто рассказываете, как жили…

– Не знаешь, какие бывают важные вещи?

– Нет… ну, то есть… Нет, не знаю.

– Да вот такие и бывают. Жизнь и смерть, например.

– При чем тут смерть?

– Да при том, что сегодня ты стучишь зубилом, а завтра бац! – шагайте за лопатами. Однажды отец услал меня в Мантую: поезжай, говорит, от греха подальше, дескать, а то тут чума. Как будто в Мантуе что-то другое… Я и уехал, а когда месяца через три вернулся, так уже никого не было: ни отца, ни двух сестер. Ни зятя, ни племянников. Всех Господь прибрал. Собака была, и та сбежала.

– Куда сбежала?

– Откуда я знаю куда. Наверное, отправилась пропитание искать. Не подыхать же ей там с голоду.

– Чума – она такая…

– Ну да, чума.

– Да… В позапрошлом году дядька мой, отцов брат, тоже умер. Мы-то уехали в Сиену. Все бросили и уехали. А он остался.

– Бежали то есть.

– Почему – бежали?

– А как еще, если все бросили?

– Не знаю…

– Бежали, конечно… И правильно сделали. А мой отец уперся, вроде твоего дядьки. Я просил его, умолял… Куда там. Он тут, видите ли, жизнь прожил. А сестра не хотела одного его оставить… Ну что ты хочешь, чума.

– Да, чума…

– Ну, чума чумой, а от человека тоже кое-что зависит. Я когда-то жил в одной деревушке милях в пяти от Рима. В Риме была чума… в деревушке тоже была, но в деревушке такая… – Бенвенуто пренебрежительно махнул рукой. – Ну, такая, знаешь, не очень напористая.

– Ага…

– А в Риме у меня был друг… Серджио его звали. И я ему все толковал: Серджио, дорогой, бросай все, поедем со мной, там спокойней. Мальчика за ним дважды посылал.

– Мальчика?

– Ну да, мальчика. Из той деревни мальчика. А он, видите ли, не мог. Работа у него, видите ли, была срочная. Денежная и… и довольно славная. И что?

– Что?

– Да ничего. Умер месяца через два. Все о работе заботился. Ну и что? Так и не закончил.

– Да…

– Мальчик потом тоже умер.

– И мальчик умер?!

– Умер, да. Но он не в Риме, он в этой деревушке умер.

– Но мальчик-то почему умер?

– Что за нелепый вопрос!.. Почему мальчики умирают? Говорю же – чума. Чума есть чума.

– Нет, я понимаю… Мальчики тоже умирают.

– Да, мальчики тоже умирают. Не все, конечно. Некоторые. Некоторые да, а некоторые нет. Но некоторые да. Ты вот, например, думаешь, что ты вечный, что ли?

– Я?

– Ты думаешь, что вечный, пока жив. А потом хлоп – оказывается, не жив, а уже умер.

– Не знаю…

– Не знает он… Что тут знать? Ладно, хватит болтать. На чем мы остановились?

– Наш добрый предводитель решил, что в следующее воскресенье все мы придем к нему ужинать.

– Ага. Ну да. Наш добрый предводитель решил, что в следующее воскресенье все мы придем к нему ужинать… Написал?

– Да.

– Так… И что каждый из нас обязан привести свою галку.

– Какую галку?

– Что? Ты не знаешь, что такое галка?

– Птица?

– Ну, в некотором смысле. Нет, не птица. В Риме так зовут женщин. То есть не всех женщин, а… а некоторых женщин. Погоди-ка, который час?.. Знаешь что, давай на сегодня остановимся. Мне пора. Прибери здесь. Прибери как следует.

– Да приберу я, приберу. Как будто я не прибираю. А что так рано?

– Дела.

– Только интересное началось…

– Перестань. Раньше, что ли, неинтересное было?

– Всякое…

– Раньше тоже все было очень интересное. Ты просто не понимаешь. Ты молод еще. Тебе пока лишь бы за сиську подержаться, о другом и мыслей нет.

– Ну и зря вы так говорите, хозяин…

– Зря, не зря… Куда я дел платок?.. Все. Мне пора. Завтра расскажу. Ты слышал меня? – прибери как следует.

– Сто раз слышал. А потом что делать?

– Что тебе делать? Что за вопрос? Я тебя за что кормлю? Тебе нечего делать?

– Ну, мы же больше не будем записывать…

– Ну и что? Других дел нету? Других дел полно. Завтра будем записывать. И потом, по-твоему, записывать – это дело?

– Не знаю. Вы же сами хотите.

– Я хочу!.. Вообще-то, это баловство. Но у меня есть причина.

– Какая причина?

– Помоги-ка… спасибо. Такая причина, что люди всяческого рода, которые совершили что-нибудь доблестное… или хотя бы похожее на доблесть… должны своею собственною рукою правдиво и честно описать свою жизнь.

– Доблестное?

– Доблестное, да. Но не ранее, чем по достижении сорокалетнего возраста.

– Так вы, значит, совершили что-то доблестное?

– Микеле, ты дурак? Ты уже сколько времени у меня, а еще ничего не понял?

– Что вы сердитесь? Я просто спрашиваю. Ладно, все я понял… я не дурак. Но ведь вы не своей рукой…

– Ну, это просто так сказано. Какая разница, своей или не своей. Не своей, потому что у меня руки всегда заняты.

– Ну и отдохнули бы.

– Ну да. Отдохнул бы. А кто дело будет делать? Герцог медальный чекан заказал. Герцогиня просит две вазы и шкатулку. Ты будешь делать?

– Другие подмастерья же есть… И мастера…

– Подмастерья!.. У них руки не из того места растут.

– У вас у всех руки не из того места растут…

– Микеле, молчи уже, очень тебя прошу!

– Да я ничего.

– Вот и хорошо. Поэтому я говорю, а ты пишешь. В сущности, это одно и то же.

– Разве?

– Микеле, не своди меня с ума. Когда уберешь здесь, пойди к Антонио. Он собирался за дровами. Поедешь с ним, поможешь. Вернетесь, Фелиса вас покормит.

– За дровами!.. Это же до вечера!

– Не шуми. Она даст вам чего-нибудь в дорогу. Ступай, мне нужно перед уходом кое-что собрать.

Ворча, Микеле с грохотом отодвинул стул, захлопнул тетрадь, завинтил крышку железной чернильницы, потоптался еще, осматривая стол в поисках беспорядка. Бенвенуто наблюдал за ним, пряча улыбку за насупленными бровями.

– Все, – обиженно сказал Микеле. – Я пошел, хозяин.

* * *

Он занимался мелочами, какие всегда отнимают время у немолодого человека, собравшегося выйти из дома, но думал не о них, а о том, что герцог не просто так велел явиться до обеда.

Зачем бы? Обычно в эти часы Ко́зимо вплотную занят делами города, делами государства…

Может быть только одно объяснение: сегодняшний визит Бенвенуто тоже относится к государственным делам.

А какое у Бенвенуто государственное дело? Известно какое: поставить на площади Синьории статую Персея!..

Наконец-то герцог взялся за ум. Он желает спланировать, в каком порядке предоставить Бенвенуто все, что требуется ему для окончания несуразно затянувшейся работы.

Восемь лет… скоро девять! Когда-то он был уверен, что потребуется полгода. Да и кто бы думал иначе?..

Он наводил порядок, раскладывал по местам инструменты, а сам, немного взбудораженный открывшимися перспективами, невольно вспоминал, как все начиналось.

Герцог принял его так, словно долгие годы страстно мечтал об этой встрече – и наконец-то получил возможность выразить Бенвенуто свое благорасположение.

Герцогиня не отставала от мужа. Они наперебой расспрашивали, над чем трудился он для короля Франциска, требовали подробностей, ловили каждое слово, ахали и восторгались.

Понятно, что Бенвенуто, сладко польщенный вниманием их светлостей, не только поведал все в самых мелких и живых деталях, но и расцветил рассказываемое, и даже кое-что прибавил – короче говоря, распустил хвост выше всякой меры.

При этом он явился к герцогу Козимо вовсе не ища службы, а единственно, чтобы исполнить долг: ведь он оставался гражданином Флоренции, по завету предков приверженным Медицейскому дому. У него не было оснований чураться нынешнего правителя, а были, наоборот, все причины оказать ему полагающееся уважение.

– О, сколь малая награда за столь изумительные труды! – воскликнул Козимо, когда речь неизбежно зашла о деньгах. – Не думал, что Франциск столь скареден!.. Ты так превозносишь французского короля, Бенвенуто! Но я чувствую, что ты хвалишь его не по справедливости, а лишь по свойственной тебе доброте! Признай!.. Мне грустно это слушать… Милый Бенвенуто, если бы ты взялся сделать что-нибудь для меня, я бы платил тебе совсем по-другому.

– Ваша светлость, – смиреннейше отвечал Бенвенуто. – Было бы подло мне высказываться иначе, памятуя о великих благодеяниях, оказанных мне его величеством. Не извлеки он меня из той неправедной темницы, куда папа Павел по нелепому навету меня кинул, мы бы сейчас с вами, ваша светлость, не разговаривали…

– Навету?

– Меня обвиняли в похищении папских драгоценностей.

– Это во время осады замка Святого Ангела? При покойном папе Клименте?

– Совершенно верно, ваша светлость.

– Я слышал об этой истории, – поморщился Козимо.

– Участвовать в ней лично было значительно горестней, – поклонился Бенвенуто. – В конце концов они уяснили, что я ничего не брал. Но будь я хоть трижды невиновен, отпустить меня все равно было нельзя: ведь я бы не стал молчать об их произволе! И они принялись деятельно меня умерщвлять…

– Какая низость, – вздохнул Козимо. – А ведь я его довольно хорошо знал…

– Ваша светлость, я знал его еще в ту пору, когда он звался кардиналом Фарнезе. Тогда между нами случались кое-какие недоразумения… с годами я стал самонадеянно полагать, что все забыто.

– И что же, в конце концов освободили?

– Да как сказать… Признаться, я сам кое-что для этого сделал: бежал, прыгнул с крыши, сломал ногу, едва не погиб. Они бы все равно меня добили… Тут-то король Франциск и проявил участие: мало того что вырвал меня из лап этих негодяев, но еще и дал возможность спокойно трудиться. Благодаря ему я и смог создать эти чудесные, по словам собственной вашей светлости, работы!..

Бенвенуто осекся: ему показалось, что чем больше он хвалит Франциска, тем меньше это нравится Козимо.

– Хорошо, очень хорошо, – холодно сказал герцог. – Но если ты захочешь поработать для меня, я тем паче не останусь в долгу. Уверяю тебя, ты будешь поражен моей щедростью. Кроме того, одна из твоих скульптур могла бы украсить площадь Синьории… как думаешь?

– Светлейший мой государь! – заволновался Бенвенуто. – Что вы говорите! Моя работа? На площади? Там собраны самые изумительные творения нашей школы!.. Скульптуры великого Донателло!.. Величайшего Микеланджело! Если ваша высокая светлость желает мне такой чести, я приложу все старания, чтобы вас удовольствовать! Хотите – мрамор, хотите – бронзу!..

– Бронзу? – задумчиво повторил герцог, словно пробуя слово на вкус. – Что ж, это было бы славно… А сможешь отлить мне Персея? – спросил он, явственно воодушевляясь. – Меч в одной руке, отрубленная голова Медузы – в другой! Сумеешь?

Бенвенуто так сощурился, словно пытался во что-то вглядеться.

– Ваша светлость, это надо пробовать, – в конце концов сказал он. – Благоволите приказать, я поработаю над моделью. Если одобрите…

– Да-да! Именно так!

– …тогда мне понадобятся разного рода условия…

– Об этом не беспокойся, Бенвенуто! – весело отвечал герцог. – Ты просто составишь перечень! Как только подашь ходатайство, я широчайшим образом его удовлетворю!..

Эх, если бы он догадался тогда попросить договор… и в договоре определить все, что ему было нужно…

Но в ту пору ему неоткуда было знать, что герцог Козимо имеет натуру скорее купца, нежели герцога.

И потому он вел себя с его светлостью как с герцогом, а не как с купцом.