Волк был огромный! Он лежал на животе, уткнув морду в снег, передние лапы вытянуты вперед, хвост откинут на сторону. В шкуре был снег, как у тех, первых. Колька постоял рядом, полюбовался, зачем-то ухватился за хвост и потянул в сторону. Волк был очень тяжелый, пожалуй, что и не сдвинуть с места.

– Ничего, за голову привяжу, как милый покатишься. – Вслух сказал Колька, предвкушая свою славу.

Волк, вдруг, ожил. Он медленно приподнял из снега свою лобастую, с широко посаженными ушами голову, повернулся к Кольке и открыл глаза. Вряд ли он что-то видел, но Кольке и не надо было этого знать, Колька был несказанно огорчен, тем, что волк оказался живым. Не возникло ни единой другой мысли, кроме: а ты скоро издохнешь?

Вид у волка был, конечно, такой, что другое-то и в голову не могло придти, ясно было, что он нежилец. Колька чуть посторонился, отступил на пару шагов, покрепче ухватился за палку и решил ждать, ждать, когда эта зверина издохнет. Размером волк был намного больше молодого охотника, но парнишку этот факт как-то особо не заботил, тем более что он вот, вот должен издохнуть. Должен, конечно, а как же еще.

Волк снова уронил голову, уронил прямо в снег, но здесь же по его шкуре прошла крупная дрожь, словно кто-то крепкий и сильный тряс его изнутри. Колька коротко подумал, что совсем недавно, лежа на печи, он так же точно трясся и думал, что умирает. Волк приподнялся на всех лапах, покачался из стороны в сторону, сделал несколько шагов и торопливо лег, или так неловко упал. Колька тоже шагнул следом.

Волк опять поднялся. Спина у него была провисшая, с морды свешивалась прозрачная слюна. Шагнул, шагнул, шагнул. Постоял, как-то снизу, исподлобья глянул на Кольку, схватил пастью снег и опять двинулся.

Колька следом:

– Издохнешь…. Все одно издохнешь. Все одно. – Говорил Колька тихонько, может, опасался чего, может просто боялся нарушить безмолвие, боялся спугнуть удачу.

Пройдя десяток шагов, волк ложился, корчился в диких судорогах, пережидал дикую трясучку и редко, редко дышал. Трудно дышал, с хрипом и свистом. Через какое-то время Колька понял, что волк тянет в сторону камышей. Здесь начиналось огромное болото, кто-то называл его «Мшистым», кто-то «Замшелым». Батя говорил, что именно там, в этом болоте и живут и плодятся эти «серые злыдни». Никакими путями не выкурить их из этого болота, непроходимое оно, ни летом, ни зимой.

Вспомнив эти разговоры, Колька не на шутку перепугался. Перепугался упустить верную добычу. Откуда-то подкатила неведомая храбрость, он половчее перехватил палку, подступился к лежащему в бессилии волку и огрел его по спине. Опять размахнулся и снова огрел, еще раз:

– Умирай, гад. Умирай. Умирай. – Он не кричал, он тихонько приказывал. И дубасил, дубасил его палкой. Шерсть на звере была такая плотная, что казалось, будто Колька выколачивает пыль из подушки. Вряд ли волку было больно от его ударов. Потом чуть склонялся над зверем и прислушивался, – не помер ли. Но тот лишь стонал, жалостливо так стонал, как батя с глубокого похмелья.

Проходили томительные минуты и волк поднимался, лениво, замедленно ловил пастью снег, хотя там, в пасти еще и тот, предыдущий снег не растаял, тянулся, трудно шагал в сторону уже близких камышей, как-то вразнобой перебирал лапами, качался на стороны и не мог удержать голову, она так и висела между лап. Хвост безвольно тащился по снегу. Колька, видя, как уже близко густая стена камышей, пришел в отчаяние, он хватал волка за хвост и старался удержать:

– Умирай. Ну, умирай же. Пожалуйста….

Он уже и сам был весь в снегу, весь измучился, вспотел, пар валил из под полушубка, как от чайника. Он, то хватал волка за хвост и пытался удержать, то принимался дубасить его палкой, но это лишь придавало тому силы и он все быстрее и дальше забирался в спасительные камыши.

Со всей этой возней, борьбой, противостоянием, Колька и не заметил как далеко он ушел, утянулся за противником, не заметил, что и день уже покатился к вечеру, к сумеркам, не увидел, не почувствовал, как поднялся ветер, начался, пока еще, легкий буран. Снег вплетался в качающийся под ветром камыш, шуршал вместе с ним. Волк никак не умирал, а все продвигался и продвигался вглубь этого огромного болота. Камыш был намного выше Кольки, застил свет, пугал. Пугал.

Молча развернувшись, Колька стал пробираться своим следом, чтобы не заблудиться. В голову полезли какие-то дурацкие мысли, что вот, где-то рядом, в камышах притаились братья того волка, которого Колька так нещадно лупил палкой. А вдруг они вздумают отомстить и съедят его.

Кольке и не приходила в голову такая мысль, что волки и без всякой мести, просто могли его съесть лишь по той причине, что они просто хотят есть. Зимой всегда хочется есть сильнее, чем летом.

…Из камышей Колька вылез с трудом, усталость смешалась с полнейшим отчаянием и совсем отняла силы. Отцовский полушубок путался в коленях и парнишка то и дело падал, рукавицы совсем промокли, норовили соскользнуть и остаться в снегу. Торопился, где можно было, старался бежать бегом, – сообщить бате о неудавшейся охоте. Слезы, смешанные с растаявшим на щеках снегом, катились и катились, он и не замечал их.

Снегу в полях было еще не так много, не по зимнему. Топорщились земляные кочки, густо затянутые пожухлой травой, трава вилась, тянулась космами за пролетающей поземкой. Широкой, рваной строчкой вытянулись по полю кустики ерника, убегающие до самого леса. Вон, с краю от этих кустов уже видно, сквозь метельные языки, сквозь начинающуюся пургу, одинокую березу, где Колька оставил коня.

И батя и мать наказывали, чтобы так просто подводу не бросал, чтобы крепко накрепко привязывал. Коня на месте не было видно…. Сердце оборвалось.

– Да, нет же, хорошо помню, что дважды обмотал вокруг березы вожжи и привязал на два узла.

Но коня видно не было. Колька снова бежал, путаясь в полах, неловко опираясь на палку, которую он так и не бросил, тащил с собой. Еще надеялся, что не видно из-за летящего снега, что на самом-то деле он там, стоит у толстой, суковатой березы и ждет его, Кольку. Что вот сейчас, Колька отвяжет его, грубовато понукнет, развернется почти на месте и быстро, быстро полетит в сторону своей деревни, завалившись на бок в санях.

Вот уже и сани стало видно. А коня нет! Нет коня-то!

Колька приостановился и стал сильно продирать глаза, красной, холодной ладошкой, рукавица все-таки слетела где-то, да теперь уж не до нее. Коня на месте не было…. Холод заполз под полушубок, дыхание перехватило…. Но вдруг стало видно, как какая-то серая масса крутится, шевелится рядом с санями, то растекается по поляне, то снова стягивается в какой-то огромный серый шар. Эта серая масса переливалась с места на место, перетекала по утолованной, утоптанной поляне, вызывала недоумение и страх неведомого.

– Что?… Что это?!

Уже поняв «что это», уже придя в ужас от этого понятия, Колька еще не мог поверить в случившееся. Он в панике, в приступе какого-то необъяснимого, детского героизма бежал, размахивая палкой, что-то выкрикивая, захлебываясь слезами и чувствами, подхлестываемый страхом и безысходностью, бежал на целую стаю волков, только что в хлам изорвавшую здоровенного коня. Убившую целого коня, большого и сильного!

Волков было много, и они легко справились с привязанным «крепко – накрепко» конем. От него остались лишь голова, копыта на крепких костях, какие-то еще кости, да клочки шкуры. Снег в округе весь был розовый и зеленый, видимо, от конских внутренностей, испачканный, истоптанный десятками лап. Передок саней искрошен в мелкую щепу, так конь, бедолага, бился и лягался.

При появлении человека, волки отпрянули за пределы поляны, не ожидали такой наглости, ближние скалились и издавали какие-то уркающие звуки. Большая группа матерых наметом ушла в сторону леса. Кольке показалось, что они были очень большими, просто огромными.

– Собаки! У-ух, собаки! – Хотелось сматериться грубо и громко, как это делал батя, когда был до беспамятства пьян, но смелости на громкую матерщину так и не хватило.

Он намахивался на них палкой, притопывал валенком по грязному снегу, и они, поджав хвосты, чуть отступали, но совсем не убегали, ядовито сверлили Кольку своими прозрачными, с желтым отливом, глазами. Показывали белые, как снег, клыки, сидели по краю поляны, ждали чего-то. Два волка легли за ближним кустом ерника, умостив свои отвислые брюхи в рыхлый снег, следили за Колькой сквозь голые ветки.

– Собаки! Чтоб вы… Чтоб вас… Собаки! – Хотелось заплакать. Присел возле головы, хотел дотронуться, но не посмел: губы были вырваны, обнажились желтые, корявые зубы и казалось, что голова улыбается.

– Гнедко…. Гнедко…. – Колька снова намахивался на ближних волков палкой и они, нехотя, чуть отступали.

Вот сейчас, когда волки совсем близко, когда одного прыжка будет достаточно, чтобы свалить парня, сбить его с ног и полоснуть клыками по лицу, по горлу, чтобы захлебнуться теплой, детской кровью, страха не было. Колька все это понимал, но страха не было…. Он топтался возле саней, присматривался к притихшим, диким, но совершенно не страшным зверям и лениво размышлял, что же теперь делать. Придумывал слова, которыми будет оправдываться перед батей, перед председателем. Навалилась полнейшая апатия, безразличие, усталость. Полная усталость.

Страшно было недавно, когда он бежал, поняв, что волки съели коня. Вот тогда было страшно, он даже не заметил, как обмочился, как липли к коленям мокрые штаны. Было страшно.

Колька еще раз обошел всю утолоку, потрогал вожжи, на два узла привязанные к березе, но отвязывать не стал. Да и где ты их теперь отвяжешь, – узлы так затянулись, что только резать. Только резать. Узда, изорванная в клочья, уныло, безвольно лежала подле оскаленной головы, а хомут, густо вымазанный кровью, так и остался на шее, только теперь уж на одних полуобглоданных позвонках. Смотреть на это было муторно, Кольку подташнивало.

Еще оглянулся на серых разбойников, так притихших, даже каких-то виноватых за содеянное, ожидающих, когда же этот маленький человек уйдет, чтобы спокойно продолжить кровавый пир, понуро побрел домой. Волки сидели вкруг поляны, и ветер ерошил им загривки, набивал в шерсть летучего снега. Сумерки быстро наваливались, отделяли реальность и окутывали какой-то сказочностью, волшебностью, только почему-то эта волшебность не радовала. Буран усиливался. Хорошо, что ветер был попутный. Березы по краям дороги клонились под ветром, мотались из стороны в сторону, хлестали друг друга гибкими ветками и выли, выли и стонали.

Порывистый ветер путался в ветвях, играл ими, раскачиваясь, как на качелях, свистел, шипел злобно и завывал, завывал в самых верхушках темных деревьев. Колька шагал и шагал, прикрывая слипающиеся глаза, запихав закоченевшие, скрюченные руки в рукава; палку он уже давно выпустил из замерзших рук. Валенки путались в свежих наметах снега и разъезжались в стороны. Штаны, пропитанные мочей, крепко застыли на ледяном ветру и теперь с каждым шагом громко хрустели, угрожали сломаться и больно резали промежность и худые, детские Колькины голяги.

Два волка шли стороной, прячась за деревьями и голыми, растопыренными кустами, а два шли открыто, прямо по Колькиным следам, чуть приотстав. Волки то и дело принимались выть, словно боялись потеряться в надвигающейся ночи и устраивали перекличку, обозначали место своего нахождения. Те, что шли сзади, по следам, были совершенно близко; когда Колька оглядывался, он видел даже их глаза. Глаза были недобрыми, и какими-то ожидающими.

Казалось, Колька должен был бояться их, своих преследователей, своих сопровождающих, но он не боялся. Он уже находился в какой-то другой реальности, он уже не мог почувствовать такую близкую, такую смертельную угрозу. В голове, пылающей жаром, была какая-то каша из крови, грязно-зеленого снега и слез, постоянно застилающих глаза. Он просто машинально переставлял «деревянные» ноги, наваливался спиной на упругий ветер и с трудом удерживал голову с остатками реального сознания. Он даже близко не понимал: где он, что с ним происходит, кто идет рядом и сзади.

Когда Колька, запутавшись в очередном сугробе, валился на колени, волки, подступившие на расстояние двух-трех шагов, останавливались, как по команде; ждали, когда человек сунется лицом в колючий снег. Но человек снова поднимался, ловил равновесие и делал первый, второй, третий шаг, как бы разгонял себя, преодолевал тягучую пелену небытия, все крепче охватывающую сознание.

Волки садились на снег, откидывали на сторону хвосты и начинали выть, подлаивать и тягостно зевать. После каждого тягучего зевка они странно клацали зубами и трясли головой. Их вой вплетался в завывания ветра, перемешивался с стремительно летящим снегом и казался совершенно естественным, совершенно уместным в данной обстановке. Но Кольку волчий вой и клацанье зубов не трогали, и тем более уж не пугали, он и не слышал ничего; сознание молодого охотника уже так затуманилось, что и ноги уже жили как бы отдельно и просто автоматически выполняли первоначальную команду: шагали, шагали, и шагали….

Домой Колька притащился уже по ночи, еле живой от усталости, уснул почти сразу, как переступил порог. Сколько его не трясли, не расспрашивали, не добились ни слова. Лишь утром рассказал о случившемся.

Волки сопровождали парня почти до самого дома, упорно надеясь, что он упадет и перестанет шевелиться. А потом всю ночь выли, помогая разыгравшемуся бурану пугать жителей ближней улицы.

Все вместе, и отец, и председатель, и еще двое мужиков, собравшиеся ехать на место происшествия, решили, что Кольку они отпустили, так как были сыты, ведь сожрали целого коня.

Волки так и пакостили в тот год, до самой весны, да и на другую зиму, тоже от них были беды. Колькин батя еще пару штук отравил ядом, да это была лишь капля в море. Бригада охотников приезжала, откуда-то издалека, флажки натягивали вдоль болота, из ружей палили, да все впустую, не вышли волки из Мшистого болота, может, их там и не было уже, а может просто кружили по камышам, айда их выгони.

Колька с годами стал хорошим охотником, ружьем обзавелся, двуствольным. Часто вспоминал, как он на целую стаю волков с палкой кидался, но рассказывал об этом все реже, мало кто верил, улыбались снисходительно. Потом и вовсе перестал рассказывать, даже когда спрашивали, но сам помнил. Помнил их глаза, прозрачные, с желтым отливом, помнил клыки белые, как снег, помнил испачканную в крови и зелени шерсть на груди и голове, помнил отвисшие от обжорства до самого снега животы. Помнил Колька, как их было много вокруг него, маленького и одинокого. Никогда больше, за всю свою охотничью жизнь он не встречал такого количества волков. Да что там волков, даже просто следов в таком количестве никогда не встречал.