Когда приходит Евангелие

Вот тогда должно появиться Евангелие. Оно приходит к падшему человечеству. Порой человек воспринимает Евангелие только на глубинах своей падшести, когда все другие ресурсы уже исчерпаны. И это очень тяжелый внутренний труд, который происходит в душе от неизбежности. Вот притча о блудном сыне описывает нам бытие отдельно взятого сердца или всего человечества?

Ведь мы, когда читаем притчу о блудном сыне, узнаем там себя. Хотя никто нам не предлагал этот сценарий жизни. Некто взбунтовался, взял свои таланты, пошел и прогулял их. Пошел скитаться, дошел до корыт свиных и потом решил вернуться. Но мы все чувствуем, что это наша история. «Откуда они про меня все знают?»

Это личная история, и это некая общая история, на которую обречено человечество. Ему попущена возможность поесть из корыта, вспомнить, что есть Отец, и вернуться. Надо дойти до этого. В этом и заключается великое промышление и доброта от Отца, потому что Он отпускает своего сына, прекрасно зная, что он сейчас пойдет транжирить наследство.

Но Он ждет его возвращения. Это драматизм человеческой истории, его никуда не денешь, вопреки тому, что его пытаются сгладить какой-то бытовухой, каким-то набором буржуазных удовольствий. Драматизм остается, и Церковь как бы смотрит на него со стороны и радуется. Сколько бы человеку ни дано было удовольствий и прочих подмен, ничто из них не затушует и не приглушит искренне внутреннюю драму человеческого сердца, потому что человек обречен искать ответы и обращаться к Евангелию.

По сути, вот этот вопрос: «Для чего человеку Бог?», наверное, решается созреванием сердца, а не на уровне диспутов и объяснений. Да, можно поделиться знанием с теми, кто ищет знания. А с теми, кто хочет отстоять свою точку зрения и нагромождает силлогизм на силлогизм, по-моему, лучше замолчать. О вере нужно говорить, о том, где ты имеешь перед собой какого-то упертого софиста, который мог за деньги доказать одно, потом обратное, то нужно на уровне интуиции отказываться от разговора о неизреченном с людьми, которые не ценят слова.

Как у Майкова:

 
«И ангел мне сказал: иди, оставь их грады,
В пустыню скройся ты, чтоб там огонь лампады,
Тебе поверенный, до срока уберечь,
Дабы, когда тщету сует они познают,
Возжаждут Истины и света пожелают,
Им было б чем свои светильники возжечь».
 

(Пустынник. 1883)

То есть эти пустобрехи пусть пустобрешут, а ты, главное, лампаду сохрани, не погаси, потому что, когда им будет холодно, они к тебе за светом придут, им больше идти некуда. Хайдеггер их не согреет, и Фуко, и, конечно, Маркс – Энгельс тоже их не согреют. Если их вообще что-то согреет когда-нибудь, то только Евангелие и личное покаяние в Его благодати.

Нужно уметь видеть, кто перед тобой, и вовремя переставать метать бисер.

Вера в Бога без Церкви

Если, допустим, сделать случайный опрос на улице, то огромный процент людей скажут, что да, я верующий человек, и очень мало из них скажут, что я церковный человек. Вера в Бога не всегда равняется церковности. Есть проблема некоего расщепления человеческого сознания в отношениях с Церковью. Можно верить в Бога, но не верить в Церковь и не быть членом Церкви.

Почему вера в Бога может конфликтовать с церковностью? Здесь очень много вопросов внутри. И, соответственно, нужно расслоить их, дать несколько ответов. Во-первых, есть извечная проблема отношений русской интеллигенции и Церкви. Интеллигенция не хочет служить Богу в большинстве своем. Она хочет, чтобы Бог служил ей. Интеллигенция – это вздорная старуха с корытом, которая хочет, чтобы рыбка была у нее на посылках.

Интеллигенты много фантазировали на религиозные темы, особенно это было популярно в предреволюционное время. Пытались придумать новую религию, Третий Завет. Такие фантазии закладывают мины под будущее человечества. Многие из представителей подобного религиозного фантазерства были бытовыми развратниками, и еще какими, под стать древним гностикам или николаитам. А это все очень опасно. В этом смысле интеллигенция не учит веровать. Да, на огромную массу высокоумных образованцев где-то один смиренный Аверинцев стоит в углу, где-то в километре от него Лосев или еще кто-нибудь, но это все рассыпанные бриллианты среди полной кромешной тьмы, поэтому про интеллигенцию без валидола вообще говорить трудно. И уж кому надо каяться, так это им, потому что они возомнили о себе много, а на самом деле завели людей в тьму.

А что касается Церкви и простого человека, самый простой ответ, который на поверхности лежит, – это моральное несовершенство клира.

Моральное несовершенство клира – это первый ответ, который лежит на поверхности, в череде вопросов, почему люди ищут Бога вне Церкви, или, найдя Бога, не хотят идти в Церковь, или бунтуют против Церкви, не бунтуя против Бога, и так далее и тому подобное.

Но это поверхностный ответ. Сейчас мы попробуем с этим разобраться, насколько в наших силах. На клир положена невыносимая задача – явить собой Христа. Апостольская община, мы видим, была как одежда на теле Господа. Никого не было ближе. Она просто, по сути, облегала его, как ткань облегает тело одетого человека. Но при этом и у нее осталось место и для тщеславия, и для вопроса, кто из них больше, кто сядет выше, и для высокомерия и самовлюбленности. Даже такая красивая книга, как Евангелие, говорит нам о том, что Церковь, состоящая из таких людей, как апостолы, не лишена проблем. И ясно, что потом надо почитать историю Церкви и что-то еще и почесать затылок, удивившись. Кто-то достойно вел свою деятельность и оставил по себе много добрых плодов и целые поколения верующих людей. А кто-то пришел и все разрушил своей нечестивой, развратной, гордой жизнью. Из этого состоит вся история Церкви. Кто-то пришел и костьми лег, чтобы здесь появились христиане, чтобы умерло здесь язычество. Кто-то пришел и вслед на его трудах, на его мощах буквально или духовно воздвиг какое-то здание поместной Церкви. А потом кто-то пришел и все это разрушил своей гордыней, своим неумеренным аппетитом, своим антихристианским кривлянием. И когда люди бунтовали против Церкви, они бунтовали против духовенства, вышедшего за пределы разумного и дозволенного.

Но это не искупает всей остальной проблематики вопроса. Потому что, если бы духовенство было абсолютно свято, проблемы все равно бы остались. В третьем Соборном послании апостол Иоанн Богослов говорит о том, что некий Диотреф, любящий первенствовать, не пускал ученика Господня в какую-то поместную Церковь для встречи с духовными детьми. То есть еще живет Иоанн Богослов, а уже возникает какой-то прыщ по имени Диотреф, который не пускает его в свою общину. Говорит, а кто этот старик, скажите, чтобы не шел сюда. Катастрофа была с самого начала, потому что люди были такими же, как и всегда.

Казалось бы, у нас нет Иоанна Богослова, а если бы он был, мы бы затаскали его по всяким конференциям и возили бы на каждый приход, чтобы он нам рассказал, как жить на свете. И что, вы серьезно верите, что все бы изменилось? Я не очень. Он бы сказал: любите друг друга. А что, мы этого не знали? Мы это знали. Но мы хотели бы чего-нибудь другого, а он бы говорил то же самое.

Святой Гавриил (Ургебадзе) говорил, что современные ему грузины ругают Церковь и предъявляют ей такие завышенные требования, что они бы были рады, наверное, чтобы президентом республики была царица Тамара, а на каждом приходе служил бы чудотворец Николай. И преподобный спрашивал: а вы-то сами смогли бы жить так, как требовали бы святая Тамара и святой Николай?

На глубине люди бунтуют с Церковью именно так, как у Достоевского написано: «дьявол с Богом борется». Они не хотят признавать этого и бунтуют не против конкретного священника, ведь даже если был бы прекрасный священник на его месте, они все равно бунтовали бы, потому что бунт основывается не на фактических огрехах кого-то, а на неприятии Церкви.

Грехи клира уже потом берутся как пища для укрепления своей позиции, как материал строительный для укрепления своей критики. Как говорится, не давайте повода ищущим повода. «А вот у вас тот-то так согрешил, а этот так…» Но это не аргумент, это не мотив, это строительный материал для апологии. Глубинно человек с Церковью может бунтовать и тогда, когда она хороша.

Во времена исповедничества, при советских гонениях на Церковь, Солженицын написал открытое письмо Патриарху Пимену, например, где упрекает Церковь во многих грехах. Такой, кстати, сложный исторический зигзаг, там непонятно, на чьей стороне быть. Скорее всего, правы оба. И неправы оба. Одновременно. Но все это показывает, что люди бунтуют против Церкви не потому только, что Церковь где-то оказывается плоха. Если бы она всегда была только хороша, они бы еще сильнее против нее бунтовали. Потому что какая-то внутри нас зараза есть, какой-то чертик из табакерки всегда выскакивает. «Я не хочу, чтобы на слезинке маленького ребенка счастье построили… а как же те, которых замучили раньше?.. а как же мы с жертвами ГУЛАГов поступим? и что вообще делать с крепостным правом, можем ли мы себя простить?» – и так далее.

У Мережковского есть стихотворение «„Христос воскрес”, – поют во храме». Пасха, Христос воскрес, а Мережковскому грустно, потому что в мире все плохо.

 
«Христос воскрес», – поют во храме;
Но грустно мне… душа молчит:
Мир полон кровью и слезами,
И этот гимн пред алтарями
Так оскорбительно звучит».
 

В этом стишке автор выразил свою бесовскую интуицию. Это стихотворение написано бесом, в духовном смысле, который ходит вокруг храма, не заходит внутрь, а в храме поют «Христос воскресе из мертвых», все горит огнями, люди радуются, ликуют. А он говорит: «А что, прекратились войны разве? А что, разве брат полюбил брата? Не хочу таких песнопений, это лицемерные песнопения, я не буду слушать, фу, как некрасиво поете, а толку-то чего, что вы поете?» Мережковский просто дал свой язык, свою пишущую руку бесу в аренду, и он выразил такое бесноватое мировоззрение безбожной так называемой интеллигенции, что уже звучит как оскорбление.

Поэтому вопрос, конечно, глубокий, и для привлечения простых людей, если простые люди еще остались, нужно, чтобы духовенство было простым и открытым, мудрым и понятным народу в хорошем смысле слова. Но это не решит всех проблем, потому что глубинная борьба против Церкви – это борьба Мефистофеля. Это борьба сатаны, которому вообще не нравится все в Церкви. И священник в принципе не нравится. Борода твоя не нравится. Бороду сбреешь, все равно не будешь нравиться. Когда свечки одни горят, не нравится. Надо электричество провести. Электричество проведешь, все равно не нравится. Что еще надо? Значит, надо, чтобы было больше света, чтобы было больше воздуха, надо, чтобы дети не плакали, надо, чтобы людей было поменьше, чтобы служили пореже, вообще чтобы не проповедовали. Вообще, закройте церковь, пусть здесь будет органный зал.

Вот теперь нравится. Бесовская логика именно такая. Можно еще сказать, что догмат о Церкви стал обсуждаться относительно недавно, где-то в XVI–XVII веках. То есть не было вопроса, где Церковь. Как где? Вот, пожалуйста, везде. Вот монахи, вот верующие, вот храмы, вот Церковь. И только начиная с века XVI, с появлением протестантизма, возникает серьезный вопрос, где есть Церковь, а где ее нет. Начинается полемика между конфессиями, умножаются расколы. И действительно, некое религиозное сообщество может быть во всем, как Церковь, но это не Церковь. И именно эта максимальная похожесть является фактором большего осуждения. Как про иконоборцев говорили, например. В Троицу вроде верят, Богородицу чтут, таинства есть, иерархия есть, а иконописный образ отметают. И это уже не Церковь. Это вопрос, набирающий напряжение и силы по мере исторического продвижения.

И мы сейчас целиком погружены в эту тематику, потому что мы знаем, что христиане есть кругом, но все христиане тычут друг в друга пальцем, говоря: «Ты не настоящий христианин». Это уже превратилось в массовую болезнь и грозит уходом людей в личное благочестие.

Человек может веровать строго по Символу веры. Но, не видя опоры в нормальных церковных общинах и в нормальной церковной иерархии, он начинает блуждать. А в нравственном плане все везде одинаково, потому что люди везде одинаковые: там сребролюбие, там блуд, там какие-то фантазии, и тогда люди уходят в личное благочестие, в личную святость, в личное паломничество, в личную аскезу, в личные акафисты. Гора дробится в щебень. Вот такая характерная черта нашей эпохи. И это постоянно нарастающая проблема.

А если брать исцеляющий рецепт, то нужно максимально трудиться над тем, чтобы Церковь сегодняшняя в глазах ищущего истины совпадала до неразличимости с Церковью вообще, то есть с понятием о Церкви, с Церковью Библейской. Чтобы современная Церковь отвечала в основных критериях Церкви книги Деяний, чтобы наше прошлое стало нашим настоящим и будущим. Преломление хлеба, общение имущества, братская любовь и так далее и тому подобное – это все должно актуализироваться для ищущих истину.

Иначе, если под церковными покровами процветает какой-то грех, какое-то николаитство, которое Господь ненавидит, тогда получается очень важная вещь, о которой сказано, что грех в Церкви – это грех против Церкви. То есть, если человек, например, грешит, занимая в Церкви какое-то важное место, сознательно грешит и не хочет справляться, то он грешит против Церкви, которая, собственно, воспитала его.

Такая вещь существует, и она к концу времен будет нарастать.